Глава 13.

* Егор *

Резкий, сухой щелчок, а следом тишина, от которой закладывает уши.

И этот механический, бездушный голос, ставший моим личным проклятием: «Абонент временно недоступен».

Я сжимаю телефон в руке.

– Да блин… – выдыхаю сквозь зубы и снова, уже в десятый раз, жму на «вызов».

Тишина. Секунда ожидания, полная надежды, и снова обрыв. Вечное «недоступен». Как будто там, на другом конце, просто… нет больше никого.

Как будто всё, что было мне дорого, стерли ластиком, не оставив даже длинных гудков. Просто стена. Глухая и холодная.

Я отнимаю телефон от уха. Смотрю на экран, как будто от моего взгляда там что-то может измениться. Но время идет, а статус звонка остается прежним. Пятый день. Пятый, мать его, день в этом вакууме.

– Ну чего ты такой хмурый? – доносится рядом.

Я даже не сразу поворачиваюсь. Ника сидит на лавке с довольным видом. Ест мороженое, щурится на солнце, как кошка. Как будто мы не в жопе. Как будто всё нормально. Как будто она не разнесла мне жизнь к чертям.

– Дай телефон, – говорю коротко. Она вскидывает бровь, слизывая каплю с губы.

– Мой?

– Да, твой.

– А свой чем не устраивает?

Я смотрю на неё. Долго. Молча. Так, что её кокетливая улыбка медленно сползает с лица. Она закатывает глаза, демонстрируя всё своё недовольство, но телефон протягивает.

– Ой, да ладно, держи. Подумаешь, секреты.

Я беру её мобильный. Набираю номер Нади. Жду. Сердце делает лишний удар и замирает. Обрыв. Сразу. Те же «недоступен». Та же пустота. Значит, дело не в черном списке. Значит, связи действительно нет. Или… телефона больше нет.

Я медленно опускаю руку.

– Да что там у неё случилось… – выдыхаю тихо, и внутри начинает подниматься что-то тревожное.

Надя так не делала. Никогда. Если не брала, то всегда перезванивала. А сейчас тишина. Как будто она просто… исчезла.

– Может, не хочет она с тобой разговаривать? – лениво тянет Ника, облизывая ложку. В её голосе ни капли сочувствия, только легкая, едва прикрытая издёвка. – Женщины, знаешь ли, имеют свойство обижаться, когда их бросают ради «неотложных дел».

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Закрой рот, Ника. Просто замолчи.

Она хмыкает, ничуть не испугавшись, и лишь картинно поводит плечом.

– Нервный какой. Раньше ты был спокойнее. Наша разлука тебя не только шрамами наградила, но и дурным характером.

Я провожу ладонью по лицу. Надо ехать. Прямо сейчас встать, пойти на вокзал, вцепиться в первый же поезд, идущий в ту сторону. Просто сесть и поехать к ней. Упасть на колени, вымолить прощение, объяснить, что эта тишина в трубке — это не я, это обстоятельства, это проклятая дистанция.

Но я не могу. Потому что здесь… завязло всё.

Каждая секунда моего пребывания в этом городе — это как прогулка по болоту: чем больше дергаешься, тем глубже засасывает гнилая бюрократическая тина.

Я тяжело опускаюсь на край лавки. Смотрю в землю, на трещины в асфальте, и понимаю, что за эти пять дней моя жизнь превратилась в какой-то сюрреалистичный, замкнутый круг, где я одновременно и герой, и преступник, и призрак.

Документы. Запросы. Бесконечные объяснения в кабинетах.

– Как ты вообще оказался живой, Горин? – спрашивает один, глядя на меня так, будто я лично испортил ему статистику.

– Где ты числился? В каких списках? Почему от тебя не было вестей? – чеканит другой, подозревая во мне дезертира или, что еще хуже, предателя.

Еще и выплаты эти. Чёртовы «гробовые» деньги.

– Ты понимаешь, Егор, что по документам ты погиб? – спокойно говорит мне юрист, поправляя очки и перебирая папки. – И на основании этого уже произведены начисления. Справки, подписи, свидетельства… Маховик провернулся.

– Отменяйте всё. Мне не нужны эти деньги. Я живой, вот он я, стою перед вами!

Он смотрит на меня поверх очков с какой-то жалостью.

– Это не так просто. Это бюджетные средства. Теперь это не просто техническая ошибка. Это проблема. Большая. И с очень длинным хвостом, который может дотянуться до скамьи подсудимых.

Я перевожу взгляд на Нику. Она сидит рядом, качает ногой в дорогом кроссовке, как ни в чём не бывало. Красивая, ухоженная, сытая.

– Я ничего возвращать не буду, – бросает она в какой-то момент, даже не поворачивая головы. Просто констатирует. Как факт, не подлежащий обсуждению. – У меня этих денег нет.

Я резко поднимаю голову. В висках начинает стучать.

– В смысле — нет? Ты получила огромную сумму, Ника!

– В прямом, – она пожимает плечами, рассматривая свой маникюр. – Потратила. Ты хоть представляешь, сколько стоит жизнь сейчас? Аренда, шмотки, косметика, долги, которые я накопила, пока ждала твоего возвращения…

– На что ты их спустила?! На кафе и тряпки?!

Она наконец смотрит на меня. Взгляд её становится острым.

– На жизнь, Егор. На нормальную жизнь, которой у меня никогда не было. На ребёнка. На твою дочь, между прочим. Она хоть ела нормально и одевалась не как бичиха. Это наши алименты. И это твоя головная боль, как их вернуть.

Я скриплю зубами, чувствуя, как внутри всё закипает.

– Это не твои деньги. Это деньги за мою смерть, которой не было. Это подлог!

– А чьи они? – она вскидывает бровь. – Государства? Ну так пусть оно и разбирается. Я мать твоего ребенка, я получила пособие по потере кормильца. Где ты был, кормилец, когда у нас в холодильнике мышь вешалась?

– Разберутся, – отрезаю я. – И с тебя спросят в первую очередь. Ты знала, что я могу быть жив. Ты не искала. Ты просто поставила подпись. Еще разобраться надо, как ты это провернула.

Она улыбается. Холодно, одними губами. В этой улыбке вся её сущность, вся её выживаемость.

– Пусть спрашивают. У матери-одиночки с ребенком на руках? Удачи им.

Я смотрю на неё и понимаю, что она не боится. Вообще. Ей плевать на закон, на мою честь, на ту женщину, которая ждет меня в другом городе. Она уже всё решила. Она вцепилась в этот шанс на сытую жизнь и не отпустит его, даже если ей придется утопить меня в судах.

– Ты не понимаешь, во что влезла, – говорю глухо. – Это государственные деньги, Ника. Это не шутки. Это статья.

– Это ты не понимаешь, – отвечает она, и в её голосе прорезается металл. – Если ты сейчас решишь включить «честного офицера» и дашь заднюю, я молчать не буду. Я не собираюсь идти на дно одна.

Я прищуриваюсь, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю, Егор. По-дружески, – она наклоняется чуть ближе, и я чувствую шлейф её парфюма. Тяжелый, удушливый, как запах застоявшихся цветов в закрытой комнате. Голос падает до змеиного шипения. – Я скажу, что мы были в сговоре. Что всё это — твой план.

У меня внутри что-то ледяное медленно ползет по позвоночнику.

– Что ты пропал не просто так, – продолжает она, чеканя каждое слово.

Она выдерживает театральную паузу, впиваясь в меня взглядом, в котором нет ни капли той нежности, которую я, кажется, помнил когда-то в «прошлой жизни».

– Я скажу, что ты дезертировал. Что ты отсиживался под юбкой у своей медсестрички-любовницы, пока твоя семья глотала пыль и считала копейки. Ты сам не хотел для нас такой участи и специально подстроил свою пропажу. Помог своему семейству, а сейчас зассал. И решил всё скинуть на меня одну.

Слова бьют снайперски точно.

– А там, кто знает чем ты был занят? Мало ли, может и врагу помогал. Может ты им сдался, чтобы выжить, и передавал данные, пока числился мертвым...

Я резко подаюсь к ней, хватая за плечи.

– Ты с ума сошла?! Ты хоть понимаешь, что ты несешь?! Это трибунал!

– Нет, – спокойно отвечает она, прожигая меня ненавидящим взглядом. – Я не сяду. И я не позволю, чтобы на меня повесили растрату. На дно, Егорушка, так вместе. Как семья. А не я на нарах, Анька в детдом, а ты к своей рогатке.

И взгляд у неё в этот момент такой… решительный, что становится ясно: она не блефует. Она действительно способна выжечь всё вокруг, лишь бы самой остаться в белом.

– Я ребёнка своего не позволю ободрать, – добавляет она. – Если ты как отец не шевелишься, чтобы защитить нас от нищеты, то я буду шевелиться. Любыми способами.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как в висках начинает стучать тяжелый, ритмичный молот. Провожу рукой по затылку, стирая холодный пот.

Сука.

Я ведь пытался по-хорошему. Правда пытался.

Когда мы только приехали в этот проклятый город, я верил, что смогу всё разрулить. Я ведь честно водил Аню в парк. Гулял с ней, покупал ей эти дурацкие шарики, заглядывал в её глаза, пытаясь найти в них свои черты.

Старался принять её как часть себя. Потому что если она моя… то это навсегда.

Но с каждым днём петля только затягивалась. Проблемы росли, как снежный ком, несущийся с горы. Ника давила, вымогая деньги, которых у меня не было.

Командование давило, требуя поминутных отчетов о моем «воскрешении».

А Надя… Надя пропала.

И это бесит, это выворачивает наизнанку больше всего. Потому что из всего этого нагромождения лжи, грязных денег и чужих претензий — она была единственным настоящим и чистым, за которое я держался в своем уме.

Единственной женщиной, к которой я по-настоящему хотел вернуться, когда закрою этот позорный долг перед прошлым.

Я снова, уже почти не глядя, беру телефон. Пальцы привычно бьют по цифрам. Смотрю на экран.

Вызов. Тишина. И снова сухой, издевательский обрыв.

Абонент недоступен.

И внутри меня, где-то под ребрами, медленно и страшно начинает созревать понимание. Надя не просто не берет трубку. Она вычеркнула меня. Просто ушла.

Может быть… возвращаться мне уже просто некуда. Там, где была моя жизнь, теперь такая же пустота, как в этой чертовой трубке. И самое горькое я сам нажал на кнопку сброса.