Глава 17.

Ресторан оказывается удивительно простым. Мы располагаемся в отдельной кабинке, скрытой от посторонних глаз плотными суконными шторами.

Уединенное место, прекрасно подходящее для приватных бесед и совещаний, без галстуков.

Гордей, едва опустившись на кожаный диван, бросает официанту коротко:

– Коньяк. И кофе, – добавляет сразу, даже не взглянув на меня.

– Тебе сейчас бухать нельзя, – бросает он, когда парень в фартуке исчезает за ширмой. – Ты и так тупишь на ровном месте, Горин. Алкоголь твои остатки мозгов окончательно разжидит.

Я не спорю. И без водки нахожусь в каком-то тумане, где каждое решение бьёт рикошетом по мне же самому.

Официант бесшумно возвращается, расставляет заказ и так же незаметно испаряется. Несколько секунд Гордей просто сидит напротив, грея пузатый бокал в широкой ладони.

Потом он делает небольшой глоток, прикрывает глаза и тяжело выдыхает.

– Я ведь тоже сперва купился, – негромко произносит он.

Я поднимаю на него взгляд.

– На что?

– На её историю, – спокойно отвечает он. – На Нику твою безутешную. На весь этот спектакль.

Он откидывается на высокую спинку дивана.

– Вся такая несчастная. Бедная девочка, молоденькая, бледная. С ребёнком на руках. Глаза вечно на мокром месте, губы дрожат. «Егор пропал… Егора больше нет… Я одна в этом мире, мне так тяжело, мне страшно…»

Я морщусь. Слышать это сейчас, зная, что эта «бедняжка» творила у меня за спиной, невыносимо. Противно до тошноты.

– Жалко стало, скрывать не буду, – продолжает Гордей, глядя куда-то сквозь меня, в своё собственное прошлое. – А мне тогда, Егор, казалось, что я перед тобой в долгу. Что это я тебя не уберёг. Не досмотрел. Меня эта вина изнутри жрала так, что выть хотелось. Вот я на Нику эту вину и перенаправил. Помогал, чем мог. Из уважения к твоей памяти. И пацаны наши помогали. Думали, святое дело делаем. Семью погибшего брата тащим. А оказалось, мы просто паразитку на своей шее раскармливали, пока она на наши бабки и твои посмертные пособия себе красивую жизнь ковала.

Стыдно до жопы. Потому что я слишком хорошо знаю Комбата. Если он впрягался за кого-то, то делал это на всю катушку. Не только деньгами из своего кармана, но и пацаны подкидывали еще.

Но деньгами скорее всего всё не ограничивалось. Возможно он подключал связи, пробивал документы, выбивал для неё льготы, квартиры, врачей для Аньки. Просил людей, которые по первому его звонку ехали чинить ей кран или везли мешки с картошкой.

Вся рота думала, что оберегает память погибшего друга...

– Первое время всё нормально было, – Гордей крутит в пальцах бокал, глядя, как янтарная жидкость мажет стеклянные стенки. – Горевала, нос не высовывала. А потом девочка поняла, что напала на золотую жилу. И начала стремительно превращаться в… наглую, зажравшуюся деваху.

Он качает головой, и на его лбу прорезаются глубокие морщины.

– Молодая. Красивая. Жизнь мимо идет, а тут такие перспективы. Захотелось всего и сразу. И чтобы не напрягаться при этом.

Перед глазами тут же встает Ника. Её безупречный маникюр, который явно делали в салоне и не на последние деньги. Тяжелый, удушливый шлейф парфюма. Эта её новая, вальяжная манера говорить сквозь зубы, будто ей все кругом задолжали по гроб жизни.

И то, как молниеносно, стоило нам ступить на перрон вокзала в нашем городе, она перешла от роли рыдающей вдовы к роли жесткого прокурора, качающего свои права.

– Я сперва терпел, списывал на стресс, на молодость, – продолжает Гордей. – Потом, когда аппетиты стали совсем уж нескромными, начал её осаживать. Ограничивать. Сказал прямо, хочешь нормальной жизни, Ника, иди учись. Хватит на шее у нас сидеть. Ребёнком занимайся сама, матерью стать попробуй, а не по клубам да подружкам шляйся, пока малая с няньками наемными кукует.

Я невольно поднимаю брови, перебивая его:

– И что она?

– И притихла, – фыркает он с ледяной усмешкой. – Реже звонить стала. Реже лезть с вечными помогите-спасите. Даже поступила куда-то, бумажками какими-то экономическими передо мной трясла, отчетность изображала. Хитрая баба, Егор. Поняла, что нужно уйти в тень.

Он делает паузу.

– Мужик, к слову, вроде у неё какой-то постоянный тогда появился. Из местных, при деньгах.

У меня внутри неприятно царапает. Это не ревность. Какая, к черту, ревность к женщине, которую я уже мысленно готов стереть из памяти?

Омерзение. И липкое, подкатывающее к горлу осознание того, как крупно меня поимели. Куски пазла, которые раньше не стыковались, начинают складываться в одну слишком грязную и понятную картину.

Ника не просто выживала. Она жила на полную катушку. А мое внезапное воскрешение нарушило её идеальный, сытый баланс, где мертвый муж приносил стабильный доход и статус неприкосновенности, а живые любовники всё остальное.

И чтобы вернуть контроль над этой кормушкой, она пошла напролом. Уничтожая всё, до чего могла дотянуться. Включая мои отношения с Надей.

– А потом, – вырывает мня из мыслей голос Гордея, – я чисто случайно, через свои старые связи в ведомстве, узнаю, что тебя признали погибшим. И дочь твоя официально получила выплаты.

Меня продали. И, если быть до конца честным перед самим собой, обратно меня здесь никто особо и не ждал.

Моё возвращение не стало чудом. Нет. Оно стало форс-мажором, досадным сбоем в чужой хорошо отлаженной финансовой схеме.

Потому что мертвый я стою гораздо дороже, чем живой...

Мёртвый Егор Горин был идеален. Он не спорил и не качал права. Он просто лежал где-то там, в безымянной земле, и исправно генерировал на банковскую карту Ники государственные миллионы, льготы и статус безутешной, неприкосновенной вдовы героя.

Моя смерть стала для неё социальным лифтом и бессрочным абонементом на красивую жизнь без обязательств. Какая горькая, уродливая ирония...

Я столько времени выгрызал каждый вдох у смерти, зубами держался за этот мир, надеясь вернуть своё имя и своё право дышать, а оказавшись здесь, понял, что совершил жуткую тактическую ошибку.

Живой я ей не нужен. Живой я принёс с собой только проблемы, проверки и перспективу уголовного срока...

– Ты пойми, Горин, – Гордей наклоняется ближе. – Такие вещи на коленке просто так не делаются. За красивые глаза вдовы систему не прогнёшь. Законы у нас бюрократические, неповоротливые. Чтобы провернуть такое быстрое признание без тела, без прямых улик, по одним лишь косвенным свидетельствам…

Я молчу, глядя в его тёмные зрачки.

– Для этого помощь нужна, – роняет он. – Причём очень серьезная. И очень небесплатная.

Он начинает размеренно, глухо постукивать пальцами по лакированному дереву стола. Этот звук бьёт по нервам.

– Это тебе не любовная драма, не бабские сопли из разряда приревновала к медсестре, Егор. Очнись. Это уже уголовка. Это подделка документов, суды, незаконные выплаты, профильные ведомства. Вскроется и полетят погоны и головы.

Во мне медленно, но неотвратимо поднимается злость.

– Амурных дел тут мало, – спокойно, без капли жалости добивает Батя. – Кто-то сидел с ней в одной лодке. Кто-то из тех, кто имеет доступ к архивам и печатям. Кто-то очень хорошо погрел на твоей смерти руки, пока Ника изображала святую простоту.

Я отвожу взгляд понимая масштаб того болота, в которое меня затащили.

Ника не просто истеричная бывшая, у которой сорвало крышу от ревности. Не просто глупая девочка с ребёнком на руках, запутавшаяся в своих обидах. Всё гораздо грязнее, масштабнее и страшнее. Она соучастница крупной аферы, где главным лотом был я. Мёртвый я.

– Я её тряханул тогда, – продолжает Гордей своим глухим басом. – По-свойски спросил, откуда дровишки, и кто этот её новый благодетель.

– И? Сдала все явки и пароли? – усмехаюсь невесело.

– Сто раз. Огрызалась, – Гордей криво хмыкает, делая глоток коньяка. – Визжала про память о тебе, про то, что я не имею права считать её деньги и лезть в её постель. Священную корову из себя строила.

Качаю головой. Да. Это очень на неё похоже. Лучшая защита — это нападение, желательно с привлечением слез и криков о святом материнстве. В этом Нике равных не было.

– Но сейчас… – Комбат ставит бокал на стол. – Сейчас, Егор, она вообще берега попутала. От безнаказанности и страха всё потерять. Потому что когда ты вернулся, живой, что нормальный человек, который совершил ошибку, делает? – спрашивает Гордей. – Идёт к командиру. Идёт к тебе. Падает на колени, честно всё рассказывает, просит прощения. Помогает разгребать это дерьмо, ищет выходы, чтобы и волки сыты, и тебя под статью не подвести. Логично?

Киваю. Потому что да. Именно так поступает тот, кто хотя бы каплю тебя уважал или любил.

– А она что делает? Она давит. Манипулирует тобой через девчонку. Твою женщину, которая тебя с того света вытащила, кошмарит исподтишка, шлёт ей грязь, ломает ей жизнь. Тебя шантажирует трибуналом, сука... Она ведь не тебя спасает, Егор. И не Аньку. Она свою шкуру прикрывает. Потому что если ты сейчас официально воскреснешь без её условий, то её саму потащат на допросы. Ей нужен ручной Егор.

У меня внутри всё леденеет при мысли о Наде.

Перед глазами с пугающей четкостью встает картина экрана, вспыхивающего от очередного сообщения. Одно фото. Второе. Торжествующие подписи Ники. А Надя одна. Совсем одна всё это читала, смотрела. Задыхалась от этой грязи. Переживала это один на один с собой, пока я…

Чёрт. Пока я играл в благородство. Пока я, как трусливый страус, прятал голову. Я оставил её без защиты перед профессиональной стервой, которая била наотмашь, без промаха.

– Поэтому в стороне я оставаться не собираюсь, – спокойно ставит точку Гордей. – Я тебе человека нормального посоветую. Своего, из ведомственных. Он эти схемы с посмертными выплатами как орехи щелкает. Не этих гражданских клоунов-адвокатов, у которых ты до этого пороги обивал и деньги им носил за воздух.

– Спасибо, Гордей Владимирович.

– Рано благодаришь, Горин. Цыплят по осени считают, а у тебя пока из цыплят, только долги. А с Никой тебе давно пора поговорить открыто. Начистоту.

Я весь подбираюсь, плечи невольно каменеют.

– Я уже пробовал. Пытался, но...

– Нет, – качает он головой, и на его губах змеится безрадостная усмешка. – Не так ты с ней пробовал. Ты всё ещё пытаешься быть хорошим, Егор. Пытаешься остаться чистеньким в грязной канаве.

Ну, да. Пытался. До последнего цеплялся за это дурацкое, выпестованное в детдоме представление о правильном мужике. Ради Аньки, чтобы мелкая не видела отца монстром. Ради какого-то цивилизованного, нормального выхода из этого тупика, чтобы разойтись по-человечески, без судов и криков.

– А с ней по-хорошему нельзя, – без капли сомнения режет Гордей. – С такими, как Ника, человеческий язык не работает. Они твою вежливость, твое терпение и твое ради ребенка воспринимают исключительно как слабость. Как зеленый свет для того, чтобы затянуть удавку еще туже и сесть тебе на шею с ногами.

Он ставит свой стакан на стол.

– Поэтому разговаривать с ней надо на её же языке. На языке силы, фактов и статьи Уголовного кодекса. Ты должен прийти и не оправдываться, а предъявить ей счет. Показать, что ты знаешь про её махинации, про её мужиков, про её липовые справки. Обрубить ей кислород так, чтобы она дышать боялась в твою сторону, а не условия ставила. Иначе, – спокойно заканчивает он, – в дураках останешься именно ты. В долгах, с Никой и Анькой на шее, а Надя твоя… Надя просто найдет себе того, кто ради нее готов на всё, а не сопли жевать перед бывшей. Думай, Горин. Время идет.