Глава 18.

Когда я захожу в квартиру, Анька играет в своей комнате. Дверь приоткрыта, и оттуда доносится её голос.

Малая сидит на ковре среди разбросанных кукол, каких-то пластмассовых зверей и что-то увлечённо, взахлёб рассказывает старому плюшевому зайцу. Обычный ребёнок, который даже не подозревает, что творят дети.

Ника развалилась на диване в гостиной. Телефон в руках, ноги небрежно закинуты на журнальный столик.

Она выглядит так, будто ничего не происходит.

Я останавливаюсь в дверном проёме и просто смотрю на неё молча.

Она чувствует мой взгляд почти сразу. Поднимает голову, отрываясь от экрана. Хмурится, оценивая выражение моего лица. В глубине её глаз на долю секунды мелькает страх, который она тут же маскирует привычным раздражением.

– Что? – бросает она, поправляя халатик.

Я продолжаю смотреть, не двигаясь с места.

– Есть будешь? – спрашивает она уже настороженно, медленно спуская ноги со стола. Тон фальшиво-заботливый. Чем больше я нахожусь с ней рядом, тем лучше узнаю её. Эта женщина всё делает из своей выгоды. Она будет стелиться, подстраиваться, но нутро никуда не денешь. И ее сучий характер постоянно вылезает наружу.

Коротко усмехаюсь.

– Нет.

Ника демонстративно откладывает телефон на диван. Вся напрягается, как струна. Поняла. Чутьё её не подвело.

Сегодня не будет привычного сценария. Не будет фальшивой семейной прогулки в парке, не будет мороженого для Аньки, не будет моих усталых, вялых попыток урегулировать конфликт мирно.

Сегодня маски сброшены.

Я прохожу в комнату, подтаскиваю к дивану стул. Разворачиваю его спинкой вперёд. Сажусь, опершись локтями в перекладину.

– Рассказывай, – роняю жёстко.

Она прищуривается. Включает свою фирменную стерву.

– О чём, Егор? Ты пришел, злой как собака, накрутили тебя уже где-то. Я же не экстрасенс. О чём я должна рассказывать?

– Обо всём, Ника. Обо всём, что ты тут провернула, пока меня не было.

Ника замыкается. Молчит, высоко подняв подбородок. Я тоже не тороплюсь.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Глаза в глаза. Два непримиримых противника перед дракой, когда отступать уже некуда и дипломатия кончилась.

– Давай начнем с простого, – нарушаю я тишину. – Как тебе удалось установить отцовство на Аню, когда меня уже не было?

Ника даже не моргает, продолжает пялиться на меня и молчит.

– Как ты провела генетическую экспертизу без меня? Без моего присутствия, без моих образцов? – я делаю паузу, давая ей прочувствовать, что я больше не тот слепой дурак, которого можно кормить сказками. – Чью кровь или слюну ты сдала в лабораторию, Ника? Своего очередного спонсора, с которым целибат не хранила?

Молчание. Губы её сжимаются в тонкую нить.

– И самое главное. Кто из штабных крыс помог тебе так оперативно провернуть это дело и получить посмертные выплаты? Кто сидит с тобой в этой доле? Кому ты заносила проценты с моих похоронных?

Ника нервно, как-то надрывно усмехается, откидывая волосы назад, но я вижу, как у неё мелко, предательски дрожат пальцы.

– Ого. Подготовился, значит. Командир подсказал или сам додумался? – Ника пытается вернуть на лицо маску презрения, но голос выдаёт её с головой, слегка вибрируя от подступающей паники.

– Отвечай на вопрос, Ника, – чеканю я, не двигаясь с места.

– А если не хочу? – она вызывающе вскидывает подбородок, но глаза лихорадочно блестят. – Что ты мне сделаешь, Егор? Ударишь? Заявишь на меня? На мать своего ребёнка?

– Тогда я начну копать сам. И поверь мне, если к этому делу приложит руку Гордей, то допрашивать тебя буду уже не я, а следователи из военной прокуратуры.

Её лицо на секунду каменеет. Буквально на долю мгновения. Но она очень быстро справляется с собой.

Попал. Точно в цель. Там не просто мелкое мошенничество, там подкоп под серьёзные ведомства.

– Тебе заняться больше нечем, а, Егор? – мгновенно переходит она в атаку. – Воскрес и давай шашками махать? Лучше бы дочерью интересовался! Ребёнком своим, которого ты столько лет знать не знал! Ей отец нужен, а не следователь! В конце концов, будь ты нормальным мужиком, выплатил бы тихо-мирно эти деньги. За своего же ребенка. За своё же отсутствие и невыплаченные алименты!

– Не переводи тему на Аню, – обрываю я холодно. – Ребёнком ты прикрываешься каждый раз, когда тебе прищемляют хвост. Сейчас мы говорим о твоих махинациях. Тем более после всего всплывшего я вообще не уверен, что это моя дочь.

– Да пошёл ты! – выплёвывает она, резко отворачиваясь.

– Кто тебе помог, Ника? Назови фамилию.

– Никто! Сама всё сделала! Ходила, пороги обивала, плакала в кабинетах!

– Врёшь. Тут аргументы посильнее слез нужны.

– Не вру я тебе! Есть еще добрые люди в нашем мире.

– Врёшь. Система не даёт миллионные компенсации за красивые глаза и слезы. Там была лапа, Ника. Большая, сытая лапа, которая поставила нужную печать в обход экспертиз.

– Да что ты ко мне привязался?! – срывается она, и её голос резко повышается, переходя на истеричные, визгливые ноты.

В груди начинает толчками подниматься злость.

– Потому что такие вещи сами собой в нашей стране не происходят. За каждым чудом стоит конкретная мразь или чиновник. И я эту мразь найду. С твоей помощью или без неё.

Она резко отворачивается к окну.

– Ты даже представить себе не можешь, через что я здесь прошла, – говорит она вдруг тише, и в её голосе проскальзывает настоящая, не наигранная обида. Глубокая, бабская, скопившаяся за годы. – Пока ты там…

– Тогда расскажи, – заставляю себя произнести это мягко. – Давай, я слушаю. Сними с души грех.

– А ты оно надо? – она горько усмехается, поворачивая ко мне лицо. – Ты ведь приехал сюда судьёй. Ты ведь с первого дня смотришь на меня как на грязь под ногтями!

– Сейчас слушаю. Рассказывай.

Ника резко, словно её пружиной подбросило, вскакивает с дивана.

– Слушает он! Великое одолжение сделал!

Она начинает метаться по комнате.

– Где ты был, Егор?! – выкрикивает она мне в лицо, останавливаясь в двух шагах. – Где ты был, когда я беременная осталась одна? Когда мне жрать нечего было, ладно хоть Гордей на улице не оставил и помогал. Но его денег только на минимум хватало. Вечно учиться гнал. А у меня Анька еще маленькая. И я еще молодая. Мне вещи хочется, гулять, жить, в конце концов! Где ты был всё это время?!

– Я был официально мёртв, – отвечаю сухо. – Меня с того света вытащили. Я в коме лежал не один месяц без документов и памяти. Меня по кускам собирали. А выход из комы и реабилитация, это отдельная песня. Это не встал и побежал. Там есть и ходить заново учишься.

– Очень удобно! – истерично хохочет она, всплескивая руками. – Какая удобная позиция! «Я был мёртв, с меня взятки гладки»! А мне здесь жить надо было! Жить, понимаешь?! Нам с твоей дочерью!

– Я не на курорте лежал. Я зубами за жизнь цеплялся, чтобы назад вернуться. А до этого людей защищал, службу свою честно нёс, чтобы вернуться и узнать, что я должник государства и чуть ли не уголовник. Ты хоть понимаешь, что творишь?

Она резко оборачивается ко мне. Глаза блестят от злых слёз, лицо пошло красными пятнами.

– Да ты понятия не имеешь, каково это быть никем! – орёт она, теряя контроль. – Ждать подачек! Побираться мне видимо надо было, вырастить дочь, а ты бы там приженился, не вернулся. Это не только мой крест. Нам нести его по жизни вместе. Ясно тебе?

За стеной, в детской, резко притихает Анька.

Заставляю себя выдохнуть. Надо спокойнее. Там ребёнок. Она не должна слышать этого.

– Знаешь что? — вдруг говорит Ника. – Ты ведь всегда был таким, Егор. Изменилась только обёртка, а гниль внутри осталась. Ты думаешь только о себе! О своих обидах, о своей разрушенной репутации, о своей новой бабе, к которой у тебя хвост горит! Ты пришёл сюда как судья, а сам пальцем о палец не ударил, чтобы понять, каково было мне!

– А ты думаешь только о деньгах. Исключительно о них.

– Не смей, – шипит она.

– Почему? Правда глаза колет?

– Не смей говорить со мной про деньги! Я мать твоего ребёнка, а не содержанка с панели!

– Тогда ответь мне, прямо сейчас, кто помог тебе их получить?

Она затыкается. Смотрит на меня и в её глазах лихорадочно прокручиваются варианты защиты. И вдруг её губы расползаются в усмешке.

– А любви, значит, между нами вообще не было? – тихо, с глумливым вызовом спрашивает она.

– Какая любовь? При чём тут это сейчас?

– Нет, ты ответь! – взрывается она, ударяя кулаком по спинке дивана. – Ответь мне в глаза! Любил ты меня?!

– Нет. Любви не было, – отвечаю спокойно. – Молодой, горячий. Девка смазливая попалась, напел тебе про любовь. Так как скоро уезжать надо было надолго за ленточку. Переспал и забыл на следующий день, – добиваю я, глядя на неё в упор. – Если бы ты не забеременела, я бы даже имени твоего не вспомнил. Одна из многих.

В гостиной воцаряется гробовая тишина. И я вижу, как ей больно. Будто я не слова произнёс, а ударил её. Весь её мирок, в котором она была великой музой, рассыпался в прах от одной фразы. Но назад эти слова уже не вернуть. Они вылетели и отравили воздух между нами окончательно.

– Ах ты... мразь... – выдыхает она, и её лицо перекашивает от ярости. – Значит, вот как? Вот как ты заговорил?!

– А как ещё?

– Дура была только я?!

И тут её окончательно прорывает.

– Зашибись… Так вот слушай меня сюда, воскресший. Хрен ты теперь отмажешься. Ясно тебе? Ты либо сядешь по уши, либо выплатишь всё до последней копейки. Ты думаешь, ты со мной воюешь? Да там на моих бумагах такие люди завязаны, Егорушка, что тебя в асфальт закатают быстрее, чем ты успеешь рот в суде открыть. Твоя правда никому не упёрлась. А я… я скажу на допросах именно то, что мне велят. Надо будет под присягой подтвердить, что ты там, на фронте, мародёрил? Подтвержу. Не сморгну даже. Я закопаю тебя живьём, Горин. Сам умолять будешь, чтобы обратно в мертвецы записали.

Она делает паузу, жадно ловя ртом воздух, и её глаза сужаются до щелочек.

– И Аньку ты с себя не снимешь, даже не мечтай. Да, я нашла твоего драгоценного родственничка в вашей глухомани, через него и провернула экспертизу, пока ты там в коме валялся. Думаешь, побежишь к нему? Ищи свищи. Он ничего никому не расскажет, потому что сдох от водки пару месяцев назад. В канаве, как и вся твоя конченая семейка. Гены — вещь упрямая, правда?

Она подходит почти вплотную.

– За любимого мужчину… за настоящего отца своего ребёнка я бы, может, ещё попереживала. Попробовала бы прикрыть, выходы нашла. Но за чужого, обнаглевшего мужика, которому плевать на меня и на мою дочь? За того, кто мне в лицо говорит, что я была просто удобным вариантом на одну ночь? Да я ради тебя палец о палец не ударю. А ведь те люди… они предлагали варианты. Красивые варианты, как решить эту проблему с твоим воскрешением так, чтобы все остались в шоколаде. Но ты ведь у нас гордый. Честный. Ты всё просрал, Егорушка. Сам. Своими собственными руками. Так что теперь, не обессудь. На войне как на войне.

Я молчу, даже не шелохнусь, хотя внутри всё взрывается от дикого, торжествующего оскала. Вот оно. Пошла тёплая.

Ника на секунду замирает, её глаза округляются, она понимает, что только что проговорилась.

– Имей в виду, я сейчас не в себе. Несу всякую чушь, чтобы тебя побольнее ударить. А все тайны, если надо, я с собой в могилу унесу! Но никого не сдам.

Я поднимаюсь в полный рост. Расправляю плечи и усмехаюсь.

– Не унесёшь. Не успеешь.

– Это ещё почему? – в её голосе проскальзывает паническая нотка.

– Потому что завтра утром мой человек запросит официальную новую экспертизу. На нас с Анькой. Далее обжалую решение суда о признании меня погибшим. А после инициирую полную проверку всего твоего дела.

– Ты... ты не посмеешь. Анька… ты же испортишь ей жизнь! Ты разрушишь всё!

– Нет, – качаю головой. – Я добьюсь справедливости. И вернут деньги те, кто их тратил. А те, кто на чужом горе пировал, сядут. Это теперь для меня дело принципа. За таких же пацанов постоять. И если ты нарушила закон, то и ты отправишься в тюрьму, а если Аньку нагуляла и на меня повесить пыталась, то ее отправят в детский дом.

И вот тут её срывает окончательно. Ника вскидывает руку. Глаза дикие, пустые. Замахивается. Классическая бабская реакция на бессилие.

Но до моего лица ладонь не долетает. Инстинкты, вбитые годами, срабатывают быстрее мысли. Я перехватываю её запястье на полпути.

Она дёргается, как пойманная в капкан птица, пытается вырваться.

– Пусти! Пусти меня, животное! Больно!

– Успокоилась? – спрашиваю я тихо, не ослабляя хватку.

– Ненавижу тебя! – шипит она, и из её глаз брызжут слёзы. – Слышишь ты, воскресший ублюдок?! Ненавижу! Лучше бы ты там сдох, в своем блиндаже! Лучше бы тебя черви сожрали!

– Поздравляю, – отзываюсь спокойно. – Это абсолютно взаимно, Ника. Я тоже ненавижу тебя.

Несколько секунд мы стоим так, почти прижавшись друг к другу. Я чувствую её бешеное, рваное сердцебиение.

Мы близко, как никогда раньше, но между нами пропасть размером в целую жизнь. Мы больше не бывшие. Мы — два злейших, непримиримых врага на уничтожение.

Потом я медленно разжимаю хватку и отпускаю её руку. Она тут же прижимает запястье к груди, растирая покрасневшую кожу и глядя на меня с бесконечной злобой.

Я разворачиваюсь и ухожу. Между нами теперь война. И победителем выйдет только один.