Глава 19.

– Если коротко, Егор, то ситуация у вас крайне паршивая. Хуже, чем мы думали.

Мой юрист, этот жесткий, прожженный мужик из бывших ведомственных следователей, снимает очки в тонкой оправе и устало трет переносицу.

Стол его буквально погребен под тяжелыми папками, распечатками банковских проводок и выписками из закрытых реестров.

Мы беседуем уже второй час. И моя иллюзия о том, что в мирной жизни всё решается по закону, тает на глазах.

– Спасибо, обнадёжили, – хмыкаю с сарказмом.

Но адвокат даже не улыбается.

– Я серьезно.

Непробиваемое выражение его лица напрягает меня сильнее всего. Он выглядит так, будто сам слегка охренел от масштаба увиденного и ему после этого совершенно не весело.

– Начнём с хорошего, если это вообще можно назвать хорошим, – он перелистывает страницу в скоросшиватели.

– Есть что-то хорошее? Это уже обнадеживает.

– У вас действительно обнаружился сводный брат по линии отца. Настоящий родственник, так сказать.

Я тяжело выдыхаю, откидываясь на жесткую спинку стула. Вот уж действительно новость года.

Столько лет прожил, считая себя круглым сиротой, и только сейчас, благодаря махинациям бывшей, узнал, что где-то у меня были родственники.

– Как выяснилось, Ника его нашла. Одному Богу известно как именно. Но раскопала-таки.

– Уже знаю, – цежу сквозь зубы. – Она уже вчера хвасталась своей находчивостью.

– Не всё вы знаете. Далеко не всё.

Юрист достаёт еще одну бумагу, скрепленную синей гербовой печатью, и двигает её ко мне.

– Брат ваш действительно участвовал в экспертизе ДНК.

– Добровольно? За бутылку подписался?

– Судя по документам, да, добровольно. Пришел, сдал буккальный эпителий, расписался в протоколе идентификации личности.

Я хмыкаю. Судя по документам у меня вообще последнее время много чего интересного происходило без моего участия.

Ника активно оформляла мое отцовство, водя под ручку какого-то алкаша по лабораториям.

– Новую, независимую экспертизу между вами и Аней мы уже назначили через судебное определение. Она расставит все точки.

– А что? С той, первой экспертизой что-то не так?

– Там очень много нарушений. Законная процедура установления отцовства по ДНК после смерти предполагаемого отца — это долгий круговорот ада. По закону, если человека нет в живых, экспертиза проводится исключительно по назначению суда в рамках особого производства. Нельзя просто прийти с улицы, привести какого-то сомнительного родственника и сказать: «Сделайте нам генетический паспорт для выплат». Понимаете?

Я киваю, чувствуя, как затылок начинает наливаться тяжестью.

– А у нее, – юрист стучит пальцем по датам в выписке, – всё прошло по какой-то фантастической, сокращенной схеме. Без единого судебного заседания на первом этапе. Сроки вообще рекордные, пара недель. Процедуры забора материала нарушены к чертям. Протокол идентификации брата составлен так, будто его личность удостоверял не нотариус или главврач, а какой-то левый участковый в сельской местности. Основания для признания результатов тоже липовые. Документы из архивов Минобороны появились в деле странным, я бы сказал, волшебным образом. Задолго до того, как пришел официальный ответ на ведомственный запрос. И люди… люди в погонах, которые слишком быстро, без единой задержки согласовывали отдельные, ключевые вопросы.

– То есть? Переведи на понятный.

– То есть всё выглядит так, будто кто-то очень влиятельный и опытный очень сильно старался, – адвокат наклоняется вперед, понижая голос. – Егор, это отработанная, системная схема. Ника твоя в жизни бы не додумалась, под какими предлогами подавать заявления в обход регламентов. Ей диктовали каждый шаг. Это конвейер по освоению «посмертных» миллионов. Они брали дела пропавших без вести, находили маргинальных родственников, быстренько стряпали экспертизы ДНК через свою, прикормленную лабораторию и выбивали из государства колоссальные страховки. Твоя благоверная просто идеально вписалась в их бизнес-план. Она получила красивую жизнь, а они свой жирный, гарантированный процент.

– Это же уголовка?

Юрист не отвечает сразу. Он берет ручку, долго, задумчиво крутит её между пальцами, глядя в окно. Потом поворачивается ко мне и кивает.

– С высокой вероятностью, да. Причем группой лиц по предварительному сговору в особо крупном. Если мы доведем это до конца, если Гордей Владимирович подключит свои рычаги в военной прокуратуре и вскроет эту фабрику покойников… Ника твоя пойдет прицепом как соучастница. Насчет организаторов не скажу. Такие крысы умеют концы в воду прятать, особенно если твой сводный брат так вовремя скончался от паленой водки. А вот её… её они сдадут первой. Чтобы прикрыть свои задницы. Так что обратного пути у тебя нет. Либо ты топишь её до упора, либо эта система сожрет тебя, чтобы сокрыть свои собственные грехи.

Хоть я и ожидал чего-то подобного, хоть и прокручивал в голове самые грязные сценарии, пока бегал по инстанциям, но одно дело, догадываться. И совсем другое, услышать это вслух.

– Вы когда-нибудь слышали термин «чёрная вдова»? – неожиданно спрашивает юрист, откидываясь на спинку кресла.

Я хмурюсь.

– Только в кино. Паук такой. Или баба, которая мужей на тот свет отправляет ради наследства.

Он качает головой, и на его губах появляется безрадостная усмешка.

– В нашей судебно-следственной практике, это явление давно вышло за рамки кинематографа. Сейчас «чёрная вдова» — это не просто женщина, это целая криминальная индустрия, выстроенная на чужой крови. Страшный, циничный феномен нашего времени. Есть категория людей, и ваша Ника, судя по всему, из их числа, которые обладают поразительным, звериным чутьем на выгоду. Они годами крутятся около закрытых ведомств, военных госпиталей, ветеранских организаций и буквально охотятся за подобными схемами. Пропавшие без вести, погибшие, закрытые списки, страховые компенсации, миллионные выплаты, субсидии, льготы... Всё это для них не человеческое горе. Это рынок. Жирный, высокодоходный рынок.

Юрист пожимает плечами, устало поправляя манжеты рубашки.

– Честная жена или мать будет годами что-то выбивать и ждать. А такие быстро получат то, что им и не положено. Порой даже дальние родственники, которые годами не общались с человеком, при виде чека с шестью нулями вдруг воспылают родственной любовью. Но чаще всего, и это самое мерзкое — бывшие. Жёны, сожительницы, которые при жизни мужика только кровь из него пили, а после его гибели превращаются в святых, безутешных вдов.

Внутри меня начинает закипать жгучая обида за всех наших пацанов.

– Вы хотите сказать, что она специально искала такого? Изначально подбиралась ко мне, зная, куда я еду?

– Нет, – юрист качает головой, и я невольно выдыхаю. – Вряд ли она настолько гениальный стратег. Ты просто был перспективным офицером, парнем из детдома, за которого некому заступиться. Ни матери, ни отца. Только она была бы центром твоей вселенной.

Он делает паузу, складывает руки на столе замком и смотрит на меня с жалостью. Неприятное ощущение.

– Но я хочу сказать другое. Вокруг подобных трагедий очень быстро слетаются стервятники. Люди, желающие заработать на чужом невозврате. И парадокс в том, что вы, мужики, которые там, на передке, рискуют жизнями, совершают немыслимые подвиги, командуют ротами и закрывают собой амбразуры, здесь, в обычной, мирной жизни, оказываетесь абсолютно незащищенными. По-детски наивными. Вы привыкли к понятным правилам. Вот враг, вот накат, вот приказ. Вы готовы к пулям, но вы совершенно не готовы к тому, что вторая половина пойдет к юристам-мошенникам, чтобы юридически закрепить твою смерть ради новой машины. Вас предает ваш же тыл, в который вы верили свято, потому что без этой веры там, в окопе, с ума сойти можно.

Он стучит ладонью по толстой папке с моим делом.

– И судя по тому, что я вижу в этих распечатках… ваша история выглядит именно так. Классический пример. Ника быстро поняла, что «мертвый герой» — это очень выгодно. Ей помогли, подсказали, оформили схему, взяли свой процент. И если мы сейчас не начнем бить их их же оружием, эта бумажная машина переедет тебя еще раз. Только теперь уже окончательно.

Мне становится мерзко. И дело здесь не в деньгах. Дело в том, что всё, что я до сегодняшнего дня считал просто глупой бабьей дуростью, капризами и банальной человеческой жадностью Ники, внезапно начинает пахнуть чем-то гораздо более страшным. Пахнуть системным, хладнокровным предательством.

– Поэтому мой совет прост.

– Какой?

– Не разговаривайте с ней больше один на один. Вообще. Без свидетелей и записи.

Я криво усмехаюсь, вспоминая наш вчерашний диалог.

– Поздновато для таких советов.

– Всё равно. С этого момента, жесткий карантин. И самое главное... не пытайтесь её жалеть. Не смейте.

Вот же... Ведь жалел. До самого последнего момента, даже когда она откровенно садилась мне на голову и диктовала свои бредовые условия. Жалел из-за Аньки, чтобы у девочки была нормальная, не судимая мать.

А теперь оказывается, что нормально не получится, и мне предстоит стать непрогибаемым и безжалостным.

На улицу я выхожу, когда город уже окончательно проваливается в сизые сумерки.

Неторопливо спускаюсь по гранитным ступеням офисного здания и останавливаюсь, глядя на бесконечный поток машин.

Получается, правы были мужики, когда в редкие минуты тишины говорили, что мы, мужчины, любим гораздо искреннее, честнее и, черт возьми, глупее. Мы ведь как на ладони.

Если мужчина разлюбил, то он уходит. Во всяком случае морально точно. Нас не удерживают материальные блага, если внутри пусто.

А женщина… женщина почти всегда думает о выгоде, о безопасности, о потомстве. Ей плевать на высокие материи, когда на кону стоит сытость и комфорт.

Она будет годами терпеть, жить с нелюбимым, презирать его в душе, спать с другими, но никуда не уйдет, пока ей это выгодно и нужно.

Да даже прикрываясь детьми. Мужчину же дети не остановят, если дома ад, он уйдет и будет помогать со стороны.

А женщина сделает ребенка заложником своей коммерческой схемы. Как Ника сделала Аньку. Ей нужен был не отец для дочери. Ей нужен были деньги и помощь от Гордея Владимировича.

Я хочу прямо сейчас найти Надю. Приехать к ней, упасть на колени, объяснить всё до единого слова. Обнять её, почувствовать её родной запах. Вернуться к ней и просто жить дальше.

Но жизнь почему-то никогда не спрашивает, чего ты хочешь. Ей плевать на твои планы на счастье. И до конца разбирательств я не могу покинуть город.

Если всё подтвердится… Если этот тертый юрист прав и подделка документов — это не разовая акция испуганной бабы, а отработанная, системная схема ведомственных стервятников…

То Нике грозит уже не просто публичный позор и возврат незаконно полученных миллионов. Ей грозит вполне реальный срок.

Мошенничество в особо крупном. Группой лиц по предварительному сговору. С использованием подложных документов.

А Аньку… Аньку тогда куда?

В детдом, через который я сам прошел и врагу бы не пожелал такой судьбы? Забрать её себе? Но ведь если первая экспертиза окажется липой …, то Анька реально может оказаться не моей дочерью. Чужим ребенком.

И что мне тогда делать с этой маленькой девочкой, которая искренне верит, что я — её вернувшийся с неба папа?

Обнять чужого ребенка, зная, что его мать посадили из-за тебя, или бросить её, окончательно превращаясь в того самого эгоиста, которым меня назвали?

Ответ на этот вопрос пугал меня сильнее всего.