Глава 16 · Сарен

В глубине корабля есть коридор, которым мы не пользуемся, и в ту ночь, когда всё кажется почти спокойным, я веду Алтею туда.

Я убеждаю себя, что делаю это, потому что она заслужила знать правду о нас — всю правду целиком, а не те обрывки, что ей удалось собрать самой. Истинная причина менее благородна и более низменна: я хочу показать Тее нечто прекрасное, созданное моими руками, прежде чем наступит та часть истории, в которой нет никакой красоты.

Коридор выводит в самую старую секцию корпуса, целиком снятую с дрейфующей спасательной шлюпки ишани — той самой, на которой прабабушка моей прабабушки спаслась во время Падения. Здешние фрески не нарисованы — они вырезаны, линия за линией, руками тех, кто мёртв уже три сотни лет. Долгие годы я тайно ухаживаю за ними: меняю перегоревшие лампы, подправляю покосившиеся панели — так ухаживают за могилой, которую не можешь позволить предать забвению и тлену.

— Это всё, что от нас осталось… — с горечью произношу я. — От тех, кем мы были до того, как великие державы, развязавшие войну, решили, что мирный народ, владеющий древними технологиями, станет куда сговорчивее, если его поджечь.

Тея медленно проходит вдоль стен.

— Расскажи мне всё, — просит она. — Не ту версию, которую ты скармливаешь экипажу.

И я рассказываю. О том, как ишани не создавали ничего, что могло бы убивать, и потому верили, что никто не станет убивать их. О том, как фракции в начале войны — я даже не знаю всех их названий, они не сохранились, осталась только рана — раздували старый внутренний конфликт, пока он не перерос в бойню, а затем явились в качестве миротворцев в мир, слишком сломленный, чтобы им отказать. О том, как выжившие из нас бежали в Пустоши, и как Пустоши довершили начатое войной, превращая наши тела — изнуряя голодом поколение за поколением — в серых, закованных в броню тварей, которыми матери пугают детей перед сном.

— А потом мы творили ужасные вещи, — добавляю я, потому что Алтея должна знать и это, и потому что я не позволю ей любить ложь. — Когда мы умирали от голода. Я не стану притворяться, что Жнецы были лишь жертвами. Кое-чего из того, что внушает ужас галактике, мы научили её бояться собственными руками. Я и сам приложил к этому руку.

— Я знаю, — отвечает она. — Я видела, как ты вывел нас из того потока. Я прекрасно знаю, на что ты способен.

Тея останавливается перед самой древней резьбой с изображением матери, на чьём лице застыла надежда, и тянется ко мне — на этот раз не к моим рогам, а к лицу; её большой палец скользит по моей острой скуле.

— Я не прошу тебя быть воплощением нежности. Я прошу тебя перестать верить в то, что тебе больше ничего не позволено.

Всю свою жизнь я нёс это горе в одиночку. Я открываю рот, чтобы сказать Тее, что теперь она тоже не одна со своим горем, что я люблю её, люблю с тех пор, как на нас обрушился поток астероидов, а может, и раньше… и замолкаю, как всегда замолкаю, потому что стоит мне произнести это вслух, и галактика услышит, а галактика забирает всё, что я люблю.

И мы стоим в свете того, чем когда-то был мой клан, и я почти произношу эти слова. И даже здесь, даже сейчас, я не могу полностью заглушить тот холодный голос, который не покидает меня с тех пор, как я вышел из релейной комнаты, — голос, который знает: из моего корабля в космос ушёл сигнал, и то, что он нёс, всё ещё летит сквозь пространство, ищет руки, для которых предназначен.

Я обнимаю Тею, согревая её своим светом, и велю голосу подождать. Он ждал так долго. Пусть подарит мне хотя бы этот миг.