Глава 4 · Сарен

На шестой день Терин созывает собрание экипажа — он имеет на это полное право, но, значит, времени у меня меньше, чем я рассчитывал.

Мы набиваемся в кают-компанию, потому что нам всем больше негде поместиться. Экипаж теснится вокруг длинного стола, которым служит противовзрывная дверь эсминца, уложенная на сварные распорки. Я занимаю место во главе стола — так же, как делал это на протяжении одиннадцати лет, — и чувствую, как доверие команды становится зыбким, словно почва уходит у меня из-под ног.

Терин не встаёт. Он никогда этого не делает: за него «встают» изогнутые вперёд рога.

— Мы в трёх днях пути от станции, — начинает он. — Я хочу, чтобы в протоколе было зафиксировано: капитан шесть дней держит на борту нарушителя вопреки всем нашим законам. И я хочу знать: почему?

— Потому что мы уже достаточно убили беззащитных, хватит на всю оставшуюся жизнь, — отвечаю я. — Пора бы нам начать платить за это.

— Мы всегда платили. И всё равно убивали. Чтобы выжить.

Он прав, и каждый за столом знает, что он прав, а воцарившаяся тишина — это тишина народа, хранящего память о годах, не высеченных на стенах.

Поэтому я даю им ту часть правды, которую могу озвучить:

— У неё руки собирателя. В прошлую смену она помогла Кэйлису оттащить линию фильтрации подальше от края — спросите его! До станции три дня, рециркуляторы[2] барахлят, так что я предпочту пару рабочих рук чистой совести.

Это не главная причина, но она достаточно весома, чтобы на ней настаивать. Кэйлис загорается в дальнем конце стола — слишком молод, чтобы контролировать своё лицо.

— Алтея поняла, в чём неисправность, ещё до того, как я сказал, — признаётся он. — Она хороша. Она правда…

— Она человек, — перебивает Терин, — а галактика охотится за всем, что дорого Жнецу. Ты сам меня этому учил, капитан! Оставишь её — и мы станем мишенью. Выбросишь в шлюз — и к ночи мы будем чисты.

Он прав. И это именно то, чего я не могу произнести вслух за столом: Терин прав, а я шесть дней потратил на то, чтобы найти изъян в аргументе, который сам же и выстроил, но изъяна нет. Я позволяю собранию разойтись без голосования, потому что проиграл бы его, и держу свои доводы при себе.

Позже я нахожу Элсина в лазарете, где руки старого целителя по-прежнему тверды, хотя свет в его глазах угасает. На борту есть только он один, кому я могу рассказать об этом, и мы оба понимаем, о чём речь, ещё до того, как я открываю рот.

— Это она, — тихо произношу я. — Я коснулся её и услышал ишани.

Элсин откладывает в сторону хирургическую иглу, которую чистил. Долгое время в отсеке слышно только гудение неисправного рециркулятора и дыхание старика.

— Джалшагар, — проговаривает он так, словно уже и не надеялся произнести это слово перед смертью. — После всего, что с нами стало… После всего, во что мы превратились…

— Скажи мне, как это остановить?

— Никак, — мягко отвечает Элсин, что гораздо хуже, чем если бы он произнёс это резко. — В текстах ясно сказано лишь одно. Эта связь — не дар, как рисуют в детских сказках. Она исцеляет то, что сломано, или, если долго отвергать, ломает того, кто сопротивляется. От неё невозможно избавиться, Сарен. Тебе остаётся лишь нести её достойно или плохо.

— Тогда я пронесу её ещё три дня, — заявляю я, — и оставлю на станции, а после буду нести её плохо до конца своих дней — и мой клан выживет.

Элсин смотрит на меня с терпением Жнеца, повидавшего на своём веку немало горя и усвоившего, что с ним бесполезно спорить — его можно только пережить.

— А восемьдесят членов экипажа, которым нужен их капитан в здравии? — спрашивает он. — Что они будут нести, когда ты станешь после той станции опустошённым?

Я не отвечаю. Ответить нечего.

Иду на капитанский мостик и по привычке вывожу на экран трансляцию с её камеры, убеждая себя, что это просто бдительность. Человек в машинном отделении с Кэйлисом, рукава закатаны, они спорят о полярности, и она смеётся над его словами — коротко, удивлённо, словно смех вырвался раньше, чем она успела его сдержать. А трое членов моего экипажа, которые неделю назад желали ей смерти, заглядывают в люк, чтобы понаблюдать за ней.

Я сижу в темноте на мостике и чувствую, как меня захлёстывает надежда, словно вода, напирающая на дверь, которую я держал запертой всю свою жизнь, и с холодной ясностью капитана понимаю: дверь вот-вот поддастся. Остаётся лишь один вопрос: сколько нас окажется за ней, когда это случится.