Глава 16

— Мирон, скажи, ты знал, что твой отец изменил твоей матери? Только честно, — освобождаюсь из объятий.

Муж смотрит на меня непонимающим взглядом.

Хмурит брови и не скрывает своего удивления оттого, что я перескочила с темы его измены на тему брака его отца и матери.

Со стороны, если не слышал моего разговора с Татьяной Алексеевной действительно кажется странным мой вопрос, но я знаю причины, почему задаю его.

— А это-то тут при чём⁈

— Просто скажи: знал или нет.

— Знал, — кивает. — Погоди, ты думаешь, что я такой же, как он? И для меня нормально изменить своей жене?

Ничего не отвечаю, но его слова выбивают меня из колеи.

Меня кидает пока из стороны в сторону, и я не могу понять, что правда, а что ложь.

— Мирон, голова болит, сил нет, — аккуратно убираю его руки от себя и ищу повод, чтобы закончить разговор. — Время мне дай, подумать нужно, — подхожу к шкафу и начинаю вытаскивать свои вещи.

Открываю дверь, чтобы дойти до кладовки, взять сумки, и вдруг замечаю её, свою свекровь.

Она стоит возле нашей двери, будто замерла, но, увидев меня, резко отскакивает в сторону, словно её поймали на чём-то запретном.

Всё сразу становится ясно: она подслушивала нас.

Несмотря на свою растерянность, всё-таки оправдываю её тем, что её поведение можно в данный момент объяснить. Ей важно знать, расскажу ли я Мирону то, что она поведала мне в кафе, или нет.

Вероятно, она боится, что он попросит её уйти раньше, чем она планировала. Ведь Татьяна Алексеевна рискнула помочь мне и обманула его.

— Деточки, — начинает она, мнётся на месте, словно ищет слова, которые смогут как-то сгладить ситуацию. — Оля, послушай его… — её голос дрожит, в нём слышится тревога.

Но Мирон не даёт ей закончить и не желает слушать.

— Мама, — его голос резкий, почти жёсткий. Он сжимает кулаки, и я вижу, как на его лице в злости гуляют желваки. — Уйди! Не лезь! Хоть здесь не лезь, прошу тебя!

Он повышает тон, и в его словах слышится не просто раздражение, а настоящее бешенство. А кроме этого — усталость от её постоянного вмешательства, от её бесконечных советов, от её неспособности просто отпустить.

— Но, Мироша… — она смотрит на него растерянно, будто не понимая, почему он так резко реагирует. — Может, я могу посоветовать что-то, ведь я… — она пытается продолжить, но он перебивает её, не давая договорить.

— Мам, мне не двенадцать лет, чтобы ты меня так называла, — его голос звучит почти с издёвкой. — Какой я тебе Мироша. И советы мне не нужны. Я взрослый дядька, разберусь сам со своими проблемами. Ты в моём первом браке вечно с советами лезла, и здесь… Не надо, мам. Просто уйди.

Замечаю, как она замирает, будто поражённая его словами. Её лицо выражает растерянность, но также и обиду. Она совершенно точно не ожидала такого от своего сына.

Он разговаривает с ней, а я, опуская взгляд на пол в самом углу, где стоит большой горшок с цветами, неожиданно замечаю фольгированный надорванный квадратик. В таких обычно лежат презервативы.

Мои глаза становятся круглыми от удивления, но Мирон не понимает.

Он переводит свой взгляд туда, где мой сосредоточен. Замечая то же самое, что вижу я, тяжело выдыхает, понимая, что это топит его ещё больше.

— Ольга, пожалуйста… — полагаю, он не знает, что мне сказать теперь. — Я… я не знаю, как объяснить. Пока не знаю, но всё равно разберусь в этом. Я сдал кровь, Ольга. Там тоже должно быть понятно, был я под чем-то или нет. Ну… хочешь, ставку очную устроим? Ты, я и она? — настаивает.

— Глупость какая, — фыркаю, плачу без звука, продолжая собирать вещи. — Что она мне скажет? Ты скажешь: ничего не было. Она скажет: да, было. И что тогда? Кому из вас я верить должна? Чьё слово для меня должно стать главным? Твоё? Её?

— Ты должна верить мне! — в возмущении.

— А вот если бы у нас с каким-то мужиком было так, ты бы кому поверил?

Теперь молчит, ничего не отвечает.

Пальцы трясутся, стараюсь собирать вещи как можно быстрее, но ничего не получается.

Рубашка, юбка летят мимо сумки, паспорт с другими документами выпадают из рук, но я всё равно успеваю его поймать и засунуть в карман куртки.

Мирон, понимая, что разговора дальше у нас не получится, резко подходит, выдёргивает из моих рук эти сумки и начинает вытряхивать вещи, которые я успела сложить.

Вижу в его лице гнев. Он очень возбуждён.

— Не смей трогать мои вещи, — срываюсь и я. Из меня рвутся негативные эмоции.

— Ты никуда не уйдёшь! Ты моя жена! И останешься рядом со своим мужем! А уж если ты и уйдёшь из этого дома, то только когда выслушаешь меня!

Теряюсь. Не знаю как реагировать сейчас. Он агрессивен со мной впервые в жизни.

— Мирон, — пару минут просто стоим молча и смотрим друг на друга. — Угомонись! — тихим, спокойным голосом теперь стараюсь говорить. — Просто дай мне время остыть. И сам тоже остынь. Нам это нужно! Может, и вспомнишь что-то ещё.

Не знаю, как ему намекнуть с рядом стоящей матерью, что сейчас не лучшее время для выяснения отношений.

— Я не могу тебя отпустить, прости. Мы сначала разберёмся, что случилось, а потом уже будем принимать совместное решение! — это всегда было в нём: если он закипал, остановить этот поток злости было очень тяжело.

— Деточки, не ссорьтесь, не ссорьтесь! — причитает Татьяна Алексеевна, отвлекая на себя внимание. — Мне сейчас будет плохо! — Она хватается за сердце, и Мирон переключается на неё.

— Мама, пожалуйста, успокойся. Прекрати нервничать. Мы разберёмся с Олей, всё наладится, всё будет хорошо, — он подхватывает её под локоть и пытается посадить на кровать.

Мирон нервничает, не зная, что делать. Он хватает телефон и набирает сестре.

— Римма, срочно приезжай, маме плохо.

Сестра, по-видимому, не очень хочет ехать, но Мирон и меня не хочет отпускать без разговора. Он зациклен, и остального во внимание пока не берёт.

— Она в том числе и твоя мать. Мне сейчас не до неё! У меня семья рушится, от меня жена уходит! Дай мне разобраться со своими проблемами. Ольга, стой, не смей уходить! — смотрит на меня предупреждающе, когда я делаю шаг из комнаты, хватает за рукав и тянет на себя.

Я чувствую, как он сжимает мою руку очень крепко, дёргаю, пытаясь вырваться, но он сжимает ещё сильнее.

— Мама твоя… — киваю в её сторону, — ей плохо. Надо идти к ней.

— Римма, приезжай! — рявкает и сбрасывает разговор. — Если я отпущу тебя, ты обещаешь мне, что мы поговорим? Через неделю, например?

— Да.

Мирон отпускает руку, делает несколько тяжёлых вздохов и выдохов и протягивает сумку.

— Хорошо, собирайся. Раз решила пожить отдельно, поживи. Но долго я без тебя не смогу.