Глава 19 · Ныне стороже, гой Чернобоже

На опушку они вышли, когда небо на востоке начало наливаться густой, холодной синью. Сосны стояли стеной — чёрные, молчаливые, между ними — ни тропы, ни просвета. Только мох, седой то ли от росы, то ли от инея, да россыпь брусничных листьев, примороженных к земле.

— Крада, — буркнул обычно молчаливый Ярынь, оглядываясь. — У тебя лицо прямо кричит, что ты собралась в гости к пращурам и уже купила им гостинцы.

— Можно считать и так.

Крада подумала, что и в самом деле, негоже к маме идти без подарка. Она так в гости не ходила. Даже заставскому Пущевику, когда в лес собиралась, хоть мелочь какую, да заранее готовила. А тут — целая мама, правда, Крада её в глаза никогда не видела, но всё же…

Вздохнула:

— А ты не помнишь, что хозяйка твоя прежняя любила?

Древний змей пожал плечами:

— Наверное… Меня?

Он посмотрел на её скривившееся лицо и махнул рукой.

— Да ладно, шучу, брось. Там все по-другому, «любила-не любила», глупости это. Она вообще не из тех, кому гостинцы носят, не то, что эти ваши новые боги, которые только требы и ждут. Скорее уж это она раздавала — и никому не отказывала, и ничего не просила взамен. А я, дурак, думал: вечно так будет. Всегда же было, чего теперь изменится?

Ярынь вздохнул. Тяжело, с хрустом, будто меха кузнечные раздувал.

— Ты лучше ещё раз хорошенько подумай: туда сунешься — обратно могут не пустить.

— А я и не собираюсь спрашиваться.

— Да уж, ты не собираешься… Знаешь, чего мне не хватало последнее время? — неожиданно спросил он и сам же ответил. — Покоя. Тишины. Чтобы никто не дёргал, не просил, не тащил в очередное пекло.

— И как, отдохнул?

— Нет, — он усмехнулся, обнажая клыки. — Ты пришла.

Крада хотела огрызнуться, но осеклась. Ярынь смотрел куда-то в сторону, на чёрные макушки сосен, на низкое, тяжёлое небо, и лицо у него было такое, будто он сейчас не здесь, не с ней, не у этого проклятого бора, а где-то очень далеко и очень давно. Крада поняла, что не видела у него такого лица, даже когда он пил настойку правды и выкладывал всё накипевшее за триста лет.

— Я плохо помню себя до того, как меня поставили Нетечу сторожить, — сказал Ярынь тихо. — Может, потому что там… никак… Всё уже случилось, и ничего больше не случится никогда.

Волег на плече переступил лапами, щёлкнул клювом — коротко, будто кашлянул, привлекая внимание. Крада машинально сунула пальцы в тёплое подкрылье, погладила. Кречет прикрыл глаза, прижался к её щеке, но не успокоился — перья на загривке всё ещё топорщились, и сквозь них проступала мелкая, частая дрожь.

— Нам, кажется, туда? — Крада кивнула на чёрную стену сосен.

Ярынь встряхнулся, будто сбрасывая с себя что-то липкое и давнее.

— Ага. Твой Травень говорил: через бор, потом овраги, потом ручей.

— Говорил.

— Ну, значит, через бор.

Он шагнул первым.

Сосны расступились нехотя, со скрипом, будто старые двери, которые сто лет не открывались. Нога ушла по щиколотку, хотя на вид земля казалась твёрдой. Под мхом хлюпнуло, чавкнуло, выпустило пузырь — медленный, ленивый, будто нехотя разлепило веки.

— А вот и топь, — констатировал Ярынь без особого удивления, оглядываясь с видом человека, который давно ожидал подвоха и теперь не испытывает ничего, кроме усталого удовлетворения. — Обещали же кочки.

— Ласковые, — уточнила Крада.

— Ага. Посидеть зовут, как сейчас помню.

Волег слетел с плеча, перемахнул на низкую корявую сосенку, вцепился когтями в ветку. Та качнулась, жалобно скрипнула, но выдержала.

Крада выдернула ногу из жижи — след мгновенно затянуло ряской, будто и не ступал никто. Как если само болото выдохнуло и сомкнуло губы. На подошве повисла длинная, студенистая нитка — не то слизь, не то паутина, не то ещё какая дрянь, которой лучше не касаться голыми руками. Она стряхнула её, и нитка задымилась, вплавилась в топь, растворилась чёрной обугленной точкой.

— Ласковые кочки, говоришь, — пробормотала Крада, с отвращением разглядывая подошву. — Ну, Травень, я твоя должница. — Она обернулась к Ярыню: — Он сказал: держаться края, чтобы не провалиться.

— Травень тут не ходил, — Ярынь примерился, перепрыгнул на сухой бугорок. Кочка оказалась гнилым пнём, рассыпалась в труху, но боярин уже летел дальше, цепляясь за ветки. — Он только по чужим рассказам горазд.

Крада полезла за ним, ругаясь сквозь зубы и хватаясь за всё подряд. Рукавицы моментально намокли, набрякли ледяной жижей. Пальцы занемели.

Где‑то слева ухнуло — гулко, будто из пустой бочки. Звук прокатился между деревьями и замер вдали, оставив после себя тревожную тишину.

— Не смотри туда, — негромко, но твёрдо произнёс Ярынь, даже не оборачиваясь.

— А что там? — не удержалась Крада, невольно скосив глаза в ту сторону.

Между соснами стоял туман — не обычный, что стелется по низинам и липнет к сапогам, а плотный, белый, почти осязаемый. В его глубине что‑то ворочалось — не человек, не зверь, а смутное пятно, тень на молоке. От одного взгляда на эту зыбкую массу по спине пробежал холодок.

— Ничего там нет, — ответил Ярынь, словно читая её мысли. — Пустота, которая прикидывается чем‑то. Играет глазами, манит, пугает.

— Ага, нет… — Крада запнулась, подбирая слова. — Как это «ничего» смотрит на меня? Я чувствую.

— На то и расчёт, — спокойно отозвался Ярынь. — Просто иди вперёд и не оборачивайся.

В этот момент Волег, сидевший на низкой корявой сосенке, издал короткий, отрывистый крик. Крада вскинула голову: кречет вытянул шею, вглядываясь в просвет между макушками, туда, где туман был реже и виднелось бледное, выцветшее небо. Секунду спустя он сорвался с ветки и исчез из виду. Только несколько перьев, медленно кружась, опустились на чёрную жижу.

— Волег? — позвала Крада, напряжённо вслушиваясь в тишину. — Волег, шиш тебя задери, куда ты подевался⁈

— Не ори, — поморщился Ярынь. — Он первый увидит, если что. У него глаза получше наших.

Кочки под ногами уже не хрустели, а лишь глухо вздыхали — будто боялись разбудить то, что дремало в глубине болот. Где-то впереди, едва различимый в густой взвеси, скользил Ярынь; его тень то растягивалась, то сжималась, будто жила отдельно от хозяина. Волег кружил высоко над деревьями, иногда пропадая в рваных клочьях тумана.

Болото кончилось так же внезапно, как началось. Ещё шаг — и мох под ногами сменился твёрдой, спекшейся глиной. Сосны расступились.

Раскинулась пустошь, ровная и голая, будто здесь специально содрали всю растительность, выжгли, выскребли до костей — чтобы не за что было зацепиться ни взгляду, ни памяти. Хоть бы кустик или какая травинка… Только глина, серая, как старый пепел, и низкое, тяжёлое небо, которое давило на плечи, на спину, на затылок.

Крада огляделась и сразу увидела три тёмных провала в земле. Три оврага, расходящиеся в разные стороны, как след от удара чудовищными вилами. Левый и правый были похожи — обычные овраги, каких много в этих краях. А средний…

От среднего тянуло мятой, мёдом и ещё чем-то сладким, приторным, от чего сводило скулы и хотелось закрыть глаза и улыбаться. Просто так, без причины.

— Сказки про места, откуда не возвращаются, — пробормотала Крада, глядя в этот чёрный разрез поперёк пустоши, — они, наверное, всегда так начинались.

Ярынь остановился на краю, постоял немного, вглядываясь в каменистое дно. Волег на плече сидел тихо, не шевелился, только когти впивались в шубейку всё сильнее.

— Знаешь что? — задумчиво сказала Крада гордому и хищному профилю тёмного боярина. — Я вот думаю, как избитая и умирающая Ярина сюда могла доползти? Что-то сходится. Неужели я ошиблась, и это не тот путь?

— Если ей кто не помог, — непонятно ответил Ярынь. — Ну, спускаемся? По крайней мере, узнаем, что нас ждет в конце этого пути, даже если он ложный.

Крада пошла за ним, стараясь ставить ноги туда же, куда и он, потому что глина здесь была скользкая, а корней, за которые можно ухватиться, почти не осталось — все они давно сгнили и рассыпались в труху при первом прикосновении.

На дне оврага их встретил туман. Он был не такой, как в лесу, — не лёгкий и зыбкий, а плотный, осязаемый, он стоял стеной, и Крада перестала видеть Ярыня уже через несколько шагов.

— Здесь где-то должны быть камни, — его голос доносился из тумана глухо, будто сквозь вату.

Крада шарила перед собой рукой, но пальцы натыкались только на холодный, влажный воздух.

— Какие камни?

— Забыла? Те самые. Идолы, которые спят.

Она хотела спросить, откуда Ярынь знает, что они спят именно здесь, но не стала. Ответа всё равно не будет, а силы надо беречь на дорогу.

Камни торчали из застывшей глины, как гнилые зубы — криво, вразнобой, кое-где наваленные друг на друга. Никакой тропы, никакого порядка. Просто поле битых валунов: одни словно сидели, подогнув под себя каменные ноги, другие задумчиво привалились к стене оврага, третьи просто лежали на боку, будто их кто-то опрокинул и не нашёл нужным поднять. Крада обошла одного, второго и вдруг поняла, что у некоторых из этих глыб есть нечто вроде лиц. Но не рукотворные, не результат усилий мастера — скорее, отпечатки чего-то, что когда-то к ним случайно прикоснулось и оставило след. Текучие, оплывшие черты, словно камень в древности был мягким, податливым, и кто-то — или что-то — вдавило в него своё присутствие, а потом ушло, и глыба застыла, навсегда сохранив эту смутную память.

Крада подошла к самому большому камню, остановилась. Валун был выше неё, и холод от него шёл такой силы, что она чувствовала не кожей — костями. Он прорастал в неё, просачивался в самую середину груди, и ей вдруг отчаянно захотелось сесть рядом, привалиться к этому холодному плечу и закрыть глаза. Навсегда.

Она пересилила себя. Отняла руку от камня, хотя не помнила, когда успела её положить.

Волег на плече напрягся, подался вперёд. Крада погладила его по грудке, нащупала пальцами частое, испуганное сердцебиение.

— Боишься? — удивилась она. — Я никогда не видел, чтобы ты боялся.

Из оврага они выбирались молча, и только когда пустошь снова распахнулась перед ними — серая, глинистая, в мелких кривых кочках, — Крада остановилась перевести дух и заодно проверить, на месте ли у неё все руки-ноги. Волег на плече сидел нахохлившись, мокрый от тумана, и вид у него был такой, будто он уже пожалел, что вообще связался с людьми.

— Теперь куда? — спросила Крада, отряхивая колени.

Ярынь долго смотрел на низкое, обложенное тучами небо, потом перевёл взгляд на чахлый осинник, темнеющий на краю пустоши.

— Травень говорил: за оврагами ручей, — сказал он наконец. — Если не соврал.

— А он похож на вруна?

— Все похожи на врунов, пока не проверишь.

Крада хмыкнула. Осинник встретил их голыми ветками и тишиной. Здесь было даже светлее, чем на пустоши, — или это просто глаза привыкли к серости, — но звуки сюда не проникали, шаги глохли в мягкой, прелой земле, и Крада вдруг поймала себя на том, что дышит едва слышно, будто боится кого-то разбудить.

Он появился не сразу.

В ватной тишине сквозь шелест шагов просочился шепоток. Тонкий, звенящий, будто кто-то далеко-далеко перебирал струны, пробовал пальцами туго натянутые жилы, искал нужный лад.

А потом воздух между осинами дрогнул, и Крада увидела воду.

Сначала ей показалось, что это просто канава, каких много в здешних лесах — узкая, с прозрачной водой, сквозь которую до самого дна видно каждый камешек, песчинку, впаянную в ил чешуйку прошлогодней шишки. Но вода двигалась. Два тонких прозрачных потока встречались посередине, касались друг друга краями и расходились, не смешиваясь, и так бесконечно — снова, снова, снова, по дну оврага, по корням осин, по костям тех, кто когда-то пытался перейти ручей и не смог.

На их поверхности, не смешиваясь с водой, плыли две луны. Одна — настоящая, бледная, умирающая, та, что всю ночь тащилась за ними по небу и непонятно откуда качалась, едва удерживаясь на тонкой нитке ручья. Вторая — отражённая, но ярче, желтее, с размытыми, оплывшими краями, будто она таяла, стекала, никак не могла удержать свою круглую форму на вытянутой гусиным клювом тени, накрывающей поток.

На мелководье, в ряби чёрной воды, вдруг показался комок чего-то светлого, что река крутила, трепала, никак не могла утащить на дно. Мелькнул край вышивки, красной нитью по вороту: петухи да ромбы, обережная, на счастье. Бурая от засохшей крови, которую воды так и не смыли, рубаха висела теперь на костях, объеденных зверьём и временем. Череп лежал отдельно, чуть поодаль, пустыми глазницами в воду — смотрел, как две луны кружат в бесконечной пляске.

— Шиш поганый, — Крада поняла, что скелет женский. — Кажется, Ярина и в самом деле сюда как-то добралась…

Она отвела глаза от останков ведовки, смотрела, как струи разбегаются от центра, ударяются о берега, сходятся вновь, кружат в бесконечной, бессмысленной пляске. Одна и та же вода. Одно и то же русло. Два направления.

— И что теперь? — спросила она.

— Туда, — сказал Ярынь. — Тебе придётся одной дальше. Мне нельзя, там как бы… хозяйская спальня. Питомцам вход запрещён.

Крада медленно перевела взгляд на ручей — узкий, какой-то игрушечный, с лениво перекатывающимися волнами.

— То есть мне тонуть в ручье, который воробей вброд перейдёт?

— Похоже на то.

Она вздохнула, поправила шубейку, прижала к себе Волега, который за последние полчаса цеплялся за её плечо так, что когти, наверное, оставили синяки даже сквозь несколько слоёв одежды.

— Ладно, — сказала она. — Бывало и хуже.

— Когда?

— Сейчас узнаем.

Вода оказалась холодной, но не ледяной — холод вползал медленно, в сапоги, в рукавицы, под шубейку, и Крада шла вперёд против течения, пока вода не поднялась до колен, потом до пояса, потом до груди. Она словно опускалась медленно в какой-то невидимый котлован под внешней мелкотой ручья. Волег на плече забеспокоился, захлопал крыльями, и она прижала его рукой, чтобы не сорвался.

— Сиди, — прикрикнула. — Не улетай.

Когда вода дошла до подбородка, сзади раздался голос:

— Крада.

Она обернулась. Ярынь стоял всё на том же месте. Лицо его оставалось спокойным, почти бесстрастным, но в глазах увиделось такое, от чего внутри всё сжалось.

— Ты мне стала очень дорога, — сказал тёмный боярин тихо, но отчётливо. — Всем трём.

— И к чему это признание? — удивилась Крада. — Мне уже начинать пугаться?

— Просто, чтобы ты знала.

Она сделала последний шаг и тут же провалилась непонятно куда — вода неожиданно сомкнулась над головой.

Крада не знала, сколько времени прошло. Может, миг, а может, вечность. Она плыла сквозь холод и темноту, и где-то сверху остался Ярынь, а рядом метался Волег — она слышала его крик даже под водой, тонкий, отчаянный, зовущий. А впереди маячило что-то белое, непонятно откуда появившееся — рубаха, волосы, стёртое лицо, — и Крада плыла за ним, не пытаясь понять, куда и зачем.

А потом темнота кончилась, и она открыла глаза.