Глава 21

Лена тогда остро переживала потерю ребенка, особенно в первый момент. Замкнулась в себе, молчала. Видя ее состояние, Василий поставил на уши всех. Ей миллион раз на разные лады объясняли, что все не так уж страшно, здоровью ничего не угрожает. А от несчастных случаев никто не застрахован.

Будут еще дети.

Но как в песок вода, так уходили куда-то слова, не задерживаясь, не оседая в ее мозгу. Она все также лежала или сидела, неподвижно, уставившись невидящим взглядом в одну точку. Вот этого он не выдержал. На третий же день схватил ее в охапку, потащил на руках в самолет и увез в лучшую клинику Швейцарии.

Там, на новом месте, со сменой обстановки, с постоянным уходом и лечением Лена понемногу пришла в себя. А главное, врачи на сто процентов уверяли, что с ней все в порядке. Дети будут, для беспокойства нет причин, а прошлое надо оставить в прошлом. Это просто жизнь. Судьба.

Ну… Ожила постепенно, бледная улыбка стала иногда мелькать на строгом лице.

В общем, как только ее лечащий врач дал добро, Василий увез ее из клиники на виллу у берегов Женевского озера. Уложил в постель, и уж не выпустил до тех пор, пока не забеременела. С его снайперским талантом, да ее подлеченным здоровьем вышло очень скоро. В неделю управился.

И это была прекрасная неделя. Полная нежности, неги, страсти. Напоенная какой-то невероятной… бл***… поэзией. Черт бы его побрал, если он когда-нибудь сказал бы о себе такое. Но он бы и не то сделал, чтобы снова увидеть в ее глазах свет и робкое счастье. И сделал ведь!

А для него…

Для него это был тяжелый период. полный непривычных чувств и ощущений. Страх, переживания, неуверенность, беспомощность, воздержание, в конце концов. Но беспомощность… Эти воспоминания ощущались тяжелее всего. Внутри, в глубине себя, он привык считать себя зверем, могучим, саблезубым, непобедимым. Раньше он всегда знал, что сможет все.

А тут — раз, и ты сидишь за дверью операционной. и ничего не можешь. Оказывается, что от тебя, такого всемогущего, практически ничего не зависит. Это было ужасное чувство, какое-то бесконечно унизительное… Мережков больше никогда не хотел бы испытать его вновь.

Но с того момента, как Лена вернулась в его постель, особенно, когда глаза ее снова засветились тем особенным светом, все снова вошло в норму. Его личный океан был с ним. Немного штормило, да.

Нет, конечно, не немного, штормило здорово. Три с половиной месяца выпало из жизни. Но главное, что теперь он снова мог напиться из своего источника в любой момент, когда пожелает. И он пил и пил, насыщаясь, утоляя жажду, восполняя месяцы вынужденного воздержания.

Лена снова расцвела, с новой беременностью вернулись все краски и радость жизни, зато Василий все время опасался чего-то, зверь внутри ощетинивался, чуя неведомое что-то, доставляя ему массу хлопот своей подозрительностью. И если бы это не делало ее счастливой, фиг бы он вообще подумал о том, чтобы заводить сейчас ребенка. Может, когда-то потом, лет через надцать.

И, помня о том, что от ударов судьбы и несчастных случаев никто не застрахован, он теперь не спускал с Лены глаз. Еще пару месяцев они пожили в Швейцарии, а потом вернулись домой. Приближался Новый год, а нигде его не умеют праздновать так, так, как в России. А ей хотелось праздника, веселья, елку.

* * *

В принципе, эти счастливые куски из жизни подсудимого можно было бы и обойти как малоинформативные, просто отметить как положительно — нейтральные и не содержащие состава преступления. Но в голову судейским невольно лезли свои собственные счастливые переживания. Праздничные.

Эти воспоминания несли с собой запах хвои, какое-то предчувствие волшебства, как будто новогодней ночью все враз изменится. Хотя на следующий день все будет все то же самое, разве что наша планета станет старше на условный человеческий год — неощутимо в масштабах вселенной. Но такова необъяснимая магия трех наших новогодних элементов, известных как оливье, мандарины и шампанское.

И конечно елка! И подарки.

Кто-то вспоминал новогодние праздники из детства. Снег, блестящие елочные игрушки, шум, суету, смех, веселье. А для кого-то это ассоциировалось с грандиознейшим забегом в ширину, который начинался на Камчатке, а заканчивался утром и в салате. Ну, может, не в салате и не утром, но широко и весело точно бывало.

Такие воспоминания сродни допингу, но начисто сбивают накал страстей и рассеивают внимание. Поэтому, пока Василий Мережков заново погружался с головой в счастливую атмосферу тех веселых Новогодних праздников, перерыв объявить все же пришлось.

На время перерыва Александр снова отлучился куда-то, велел его не ждать. Мариша с Джейми сидели за столиком, рассказывая друг другу что-то из детских воспоминаний. Жестикулировали и смеялись.

За дальним столиком от них сидел куратор Мариши адвокат Гаршин Игорь Наумович. Чашечка кофе в руке, а взгляд устремлен на подопечную, неуловимая улыбка на губах. Так смотрят старейшины рода на резвящихся младенцев.

— Коллега, позволите?

Его уединение нарушил прокурор Дмитрий Дмитриевич Сабчаковский, подсаживаясь к нему со своего места. Указал чашечкой кофе в сторону молодых коллег, которым выпало вести этот процесс.

— Молодые, глаза горят. Смеются. Подумать только…

— Молодые способны смеяться даже на пороге бездны, глядя смерти в лицо, — прозвучало в ответ.

— Да вы поэт, коллега? — хмыкнул прокурор.

— Да, — скромно проговорил старый адвокат. — Когда-то в молодости баловался.

— Хммм, — Сабчаковский как-то просел на стуле. — А они смотрятся единой командой. Это достаточно необычно, не находите? Задачи-то у адвоката и прокурора разные.

Гершин вскинул взгляд на прокурора, проговорил, отпивая глоточек:

— Не могу согласиться с последним тезисом, коллега. Мы все делаем общее дело.

— Знаешь, — вдруг сказал Сабчаковский. — Я даже жалею, что…

Но тут прозвенел первый звонок, и это спасло прокурора от странного откровения, а заодно привело в порядок мысли. Все снова вернулись в зал. Даже раньше, чем прозвучал третий звонок.

Готовые продолжать, немного отдохнувшие, так будто свежего воздуха глотнули.

Перед самым началом в зале появился дознаватель Александр Берхорд. Мариша уже стала беспокоиться, что он не придет, его присутствие немного смущало, но и каким-то образом придавало сил. Потому, когда он возник, суровый, сумрачный и закрытый, сверкнул в сторону глазами, кивнул и едва заметно шевельнул уголком рта (вроде как ободряюще улыбнулся), ее тут же залило румянцем. А еще непонятной гордостью и необъяснимым удовольствием.

Опомнившись после секундного замешательства, опустила глаза. Хорошо еще черные очки при ней. Сейчас лучше думать о чем-то нейтральном, а не о том, как Александр на нее странно действует.

Осторожно огляделась по сторонам. А Джейми-то тоже с появлением дознавателя как-то приосанился и подтянулся. Не иначе, как будет у него практику проходить, подумала Мариша, прищуриваясь под черными очками.

Но в это время прозвенел третий звонок и слушания продолжились.

* * *

Те праздники и впрямь прошли сказочно хорошо. Специально для Лены Мережков приказал установить в высоком трехсветном пространстве холла высоченную красавицу елку. Из тайги доставили.

Но помимо елки за время их отсутствия в пентхаусе, да и во всех его домах, установили по нескольку пневматических лифтов. А по возвращении он чуть ли не в приказном порядке запретил Лене пользоваться лестницами, если его рядом нет. Только лифтом.

— Да? А если свет отнимут? Что тогда? — смеялась она его деспоческим замашкам.

— У меня? Отнимут? Никто у меня ничего не посмеет отнять! — а сам уже тащил ее в объятия, наказывать за дерзость.

Это было очень счастливое время. И тогда ему действительно казалось, что нет силы, способной отнять то главное, чем он владел. Игра в семейную жизнь была в самом разгаре. И даже готовиться к новой роли тоже было вполне терпимо.

Ленка была в его постели. И в кабинете. И вообще, в пределах досягаемости. Конечно, немного приходилось ограничивать свою фантазию. Все время с оглядкой, чтоб как бы чего вдруг.

Зверь внутри него ходил вокруг на мягких лапах и все ждал, подвоха, что ли.

Интуиция.

* * *

Но были и другие моменты, от которых шерсть вставала дыбом. С недавнего времени какая-то тварь методично пакостила в делах. По мелочи, сначала вроде незаметно. Такое оставлять безнаказанно нельзя.

Вынужденное отсутствие больше пяти месяцев, которые он проторчал с Ленкой в Швейцарии, а кто-то, кто бы это ни был, осмелел настолько, что стал пакостить открыто. Мелкие свои зубки показывать.

Василий был просто уверен, нутром чуял, что Паша Морозов причастен. Но доказательств не было никаких, да тот еще и божился, и мамой клялся, что не при делах. Но Вася знал, чем припереть его к стенке. Способы у него были.

Это теперь бизнес Мережкова был велик, бел и чист, а если копнуть прошлое, много неприглядных тайн нарыть можно было. Быстрое восхождение — всегда дело грязное. И устранял конкурентов он по разному. Но в основном, кончено предпочитал делать предложение, от которого невозможно отказаться, и аргументами подкреплял соответствующими. Кому-то хватало убедительных слов, а кто-то нуждался в наглядной демонстрации в виде переломанных костей, взорванных автомобилей и похищенных родственников.

Эту сторону своей жизни Василий Мережков скрывал от жены тщательнейшим образом. Ему почему-то было важно, перед ней выглядеть идеальным. Наверное, потому что было в Лене что-то, тот несгибаемый стержень, который он заметил еще тогда, когда увидел в первый раз Шарафеича. Запомнил он ее реакцию на собственное скотство.

Не то, чтобы он что-то собирался менять в своем характере. Нет, конечно… Зачем?

Просто, ей незачем было знать о некоторых сторонах его жизни, вот и все. Тем более сейчас, когда она ждала ребенка. К чему лишние волнения?

* * *

Словно драгоценности в шкатулке, неприкосновенный запас на черный день. Так она и перебирала воспоминания о первых двух годах их с Василием жизни. Ведь как оно плохо ни начиналось, но он умудрился сделать ее счастливой, и даже заслонить собой весь мир, занять ее мысли, чтобы никого больше рядом.

Если так посмотреть со стороны, судьбу Лены можно было считать мечтой всех золушек от самого сотворения мира. Было ли это любовью?

Не было у нее ответа.

Ни тогда, ни потом.

* * *

Новогодние праздники миновали, настал февраль, за ним март. Лена стала замечать, что Мережков иногда отправлял ее домой под усиленной охраной, а сам задерживался. Приходил поздно, усталый, какой-то невменяемый. Рвался до ее тела, как безумный.

И только потом, насытившись, расслаблялся, мог помыться, поужинать. Становился нежным. И задумчивым.

Неприятности по работе.

Это единственное о чем она могла подумать. Но ведь она была рядом с ним в офисе почти все дни, ничего такого, что могло бы настолько вывести его из равновесия не происходило. Да, были некоторые сбои, но чтоб вот так?

Выходило, у него какие-то проблемы, которыми он не желал с ней делиться. Это неприятно царапало в душе. Получалось, что доверия у него к ней нет. Обидно.

Впрочем, умом Лена понимала, что так и осталась для Мережкова игрушкой. Обожаемой, на руках носимой, но игрушкой. Хоть он и называл ее королевой. Да, наверное, именно потому. У нее тоже когда-то в далеком детстве была красивая кукла, которую берегла и обожала. Вполне понятное отношение.

Конечно, вползала и мысль, что у него может быть, появилась другая. Вот эта мысль заставляла сердце сжиматься и леденеть. Но его недвусмысленный и жадный интерес к ней нисколько не изменился, даже ей иногда казалось, что он еще больше нуждается в успокоении ее тела, чем раньше.

И все же, эти постоянные женские разговоры и жалобы на неверность мужей, которые ей приходилось слышать в кругу «подруг». Откровения Кристины, иногда устраивавшей «вечера воспоминаний» — своего рода утонченная пытка. Все это откладывалось где-то в глубине, накапливалось.

Будто она не знала, что за тип Василий, не увидела насквозь его хищную натуру с первого взгляда. Разве такой мужик будет верен ей одной? Трепет неуверенности порождали эти размышления. И все же. Все же, он не давал ей повода усомниться.

Сказав однажды:

— Тебе не придется ревновать, — Василий держал свое слово.

Но проклятые семена неуверенности были посеяны.

* * *

Первый удар случился с другой стороны. Накануне восьмого марта. Подарком от неизвестного дарителя.

Было около десяти вечера, Лена сидела в постели с книгой, ждала его. Задерживался, последнее время почти каждый вечер. Блюмкнуло сообщение:

— Открой почту.

Номер был ей неизвестен.

Стало неприятно и холодно в груди. Какое-то чувство опасности и странное предчувствие. Сначала не хотела открывать, но потом все же включила ноутбук и влезла в почту. Адрес ей, конечно же, был неизвестен.

На автарке воздушные шарики. Тема — поздравление. Дальше расписной текст с открытками и картиночками. И к нему прикреплено небольшое видео. Вот это вызвало совсем уж странную реакцию, будто холодного слизняка коснулась.

Сомневалась долго, успели вспотеть ладони, потом все же решилась. В конце концов, это всего лишь электронное письмо, не бомба. Самое ужасное, что может случиться, занесут вирус. Так у нее ничего важного тут не было, так, одна ерунда, потерять не жалко.

Открыла. Сглатывая от волнения, стала вглядываться. Мутноватое видео, явно снято на телефон откуда-то из-за спин. Голоса слышались глухо. Что-то похожее на оперативную съемку задержания и допроса. Допрашиваемого били страшно. Пытали…

Но когда Лена поняла, кто же именно пытками руководил, У нее был шок.

* * *

Точно так же она ощущала себя и сейчас, годы спустя, вспоминая момент, с которого начал рушиться сказочный мирок, постепенно превращаясь в тюрьму. Отражение в мутном стекле безразлично показывало уставшую, бледную женщину. Нахмуренные брови и пустой взгляд. Красивые тонкие чуть вздрагивающие кисти сложены на коленях.

В спящем вагоне ночной электрички можно было чувствовать себя также одиноко, как на другой планете. Никому нет дела до чужих чувств и мыслей, воспоминаний. И это хорошо, наверное.

Это ужасно, думал мужчина, сидящий напротив. Его волевое суровое лицо мрачно хмурилось, глаза под густыми бровями не различить, но взгляд… Взгляд дознавателя, пронизывающий человека насквозь, до тайных мыслей, малейших движений души.

Женщина не могла его видеть. Она просто вздохнула, переменила позу, шевельнув затекшим плечом, и снова ушла в себя.

Для чего дается кому-то особая сила духа?

Вопрос риторический. Дознавателю прекрасно был известен ответ. Он просто сверялся с некоторыми сигналами и ориентирами. Оставалось проверить еще два.