Глава 25

Маша – Вы себя хорошо чувствуете? – заботливо спросила горничная. – Что-то вы бледная. – Спасибо. Все замечательно. Нет. Со мной не все хорошо. И это уже начинает бесить. С того времени, как отец сообщил, что я могу выходить в город, прошло больше двух недель. Две недели, а Громов так и не объявился. Вот где его черти носят? Думать о том, что с ним что-то произошло, не хотелось. Он жив. Здоров. И даже не ранен. Именно с этими мыслями я просыпалась, а потом с ними же и засыпала. Горничная хотела что-то еще сказать, но я отвернулась, давая понять, что не настроена на диалог. Я вообще ни с кем разговаривать не хотела. Видеть никого не могла. Внутри кипело столько чувств, что у меня волосы на голове дыбом вставали. Злость, раздражение, боль, тоска… любовь. И все это к одному-единственному мужчине, который даже не может позвонить и поставить точку. Вдох-выдох. Две недели я продолжала уговаривать себя, что между нами ничего не кончено. Что и для нас судьба приготовила хэппи-энд. Но так ли оно? Сжала кулаки с такой силой, что ногти больно впились в ладони. «Хватит, Маша! Было и было! Что ты, как последняя дура, сопли по мужику развела?» Ну и что, что больно? Всем больно! Все хотят для себя счастья с любимым. Но не у всех есть такая возможность. А мне просто не повезло. Не повезло влюбиться в того, для кого я была работой. Пора уже это признать! Сколько можно терзать себя? Две недели Степа не покидал мои мысли. Я ждала его. Как никого и никогда. Мечтала, что вот сейчас двери распахнутся, и он войдет в комнату. Сильный, красивый, мужественный… Обнимет, прижмет к своему телу, и я вновь почувствую знакомый запах любимого мужчины. Почувствую его дыхание на своих губах и услышу такое родное «моя кроха». Но нет. Я изводила себя, терзала свое бедное сердце, уговаривая, что он занят. Но обязательно вернется. Освободится и приедет за мной. И мы будем счастливы. Будем любить друг друга. Но он не появился. И даже не позвонил. А я устала ждать. Понимаю, что женщины ждут своих мужчин и гораздо дольше, чем две недели. Но они хотя бы знают, что ожидание окупится и он вернется. У меня же все стояло под огромным жирным вопросом, который постепенно трансформировался в точку. Черную точку, которую Степа поставил, отправив меня к отцу. И я забуду его. Когда-нибудь обязательно забуду. И сердце не будет так болеть даже от мимолетного воспоминания о нем. Не хочу думать. Не хочу вспоминать. Воспоминания – это всегда больно. Этот урок я усвоила. Я изменю свою жизнь. Переключусь. У меня учеба уже началась. Последний курс, защита диплома. Вот этому и буду посвящать все свое время. А Степа? Он оставил меня в прошлом? Значит, и ему там самое место. Желание изменить свою жизнь было настолько сильным, что сердце замирало то ли от тревоги, то ли от предвкушения. – Вот сейчас и проверим, – прошептала, рассматривая завтрак, который принесла мне горничная. Я ведь обещала, что буду хорошо питаться. Пора отвечать за свои слова. Пододвинула тарелку с кашей, и… скривилась. Блюдо воняло так сильно, что у меня в горле запершило. Что-то кислое или тухлое, я не могла понять. Просто до ужаса омерзительный запах. Отодвинула тарелку и с опаской начала рассматривать все, что стояло на столе. Кофе, фрукты, булочка… Каша. Отшатнулась от стола, как от самого страшного монстра. А потом задумалась. Неужели кто-то пытался меня отравить? Кто? Зачем? Отец говорил, что его заместитель перешел на сторону Горохова. А если этот человек подкупил еще кого-то из папиных людей? Мурашки поползли по коже. Стало страшно. Страшно даже выйти за порог комнаты. Ведь где-то по дому ходит человек, который решил меня убить. Доделать то, что не удалось тому киллеру. Решительным шагом направилась на выход из спальни. Мне нужно поговорить с отцом. Сейчас. Бежала по длинным коридорам, по извилистым лестницам настолько быстро, что казалось, меня догоняет тот, кто пытался отравить. Я не сошла с ума. Я точно чувствовала этот гадкий запах. И я слишком много раз подвергалась опасности, чтобы быть отравленной, как в какой-то мелодраме. В кабинет отца я не вошла – ворвалась подобно урагану, чувствуя, как легкие сводит от прерывистого дыхания. – Папа! – выкрикнула, глядя на родителя, который в этот момент разговаривал по телефону. Он выставил руку вперед, останавливая мою речь. Сделала несколько жадных вдохов. Я бы потребовала его внимания прямо сейчас, но с первой секунды было понятно, что разговор важный и очень напряженный. – Где? – спросил отец у собеседника. – Знаешь кто? – С каждым словом его голос становился грубым, жестким, страшным. – Если… – Он поднял взгляд на меня и запнулся. – Ты сам все прекрасно знаешь. Он замолчал, слушая абонента, а я обратила внимание на его левую руку. Она была сжата в кулак. Да с такой силой, что побелели костяшки. – Забирай и увози немедленно, – жестко проговорил отец, сквозь сжатые зубы. – Если что-то случится… Он снова замолчал. Прикрыл глаза и шумно выдохнул. Все это время я стояла тише воды ниже травы, боясь сделать лишний вдох. Никогда не видела отца таким: грубым, твердым, жестоким и властным. Теперь я понимаю, о чем говорил Степа. Тогда в номере отеля он описывал незнакомою сторону отца. И вот теперь я это поняла. Отец завершил разговор и замер, глядя в одну точку. На его шее пульсировала венка, а в глазах горел настоящий огонь ненависти. – Пап, – пропищала, руками обхватывая себя за плечи и не решаясь подойти. Отец глубоко вздох и прикрыл глаза. – На виллу, в которой жила Надя, напали, – прохрипел, все также глядя в стену. – Мама? – прошептала, зажимая рот ладонью. Родитель медленно перевел на меня взгляд. Я никогда и ни у кого не видела в глазах столько боли. – Нет, – сдавленно прохрипела, чувствуя, как по телу пробегает озноб, а перед глазами все плывет и пляшут черные мушки. – Маша! – испуганный вскрик отца – это последнее, что я слышу, прежде чем провалиться в темноту. Нос и горло опалило огнем, и я закашлялась, чувствуя, как ужасно печет внутри. Делаю жадные вдохи, стараясь, потушить этот пожар, и только потом открываю глаза. Я лежу на диване в папином кабинете, а сам родитель сидит рядом на корточках и с тревогой вглядывается в мое лицо. – Что?.. – прохрипела. На несколько секунд теряюсь и пытаюсь вспомнить, что произошло. Хоровод событий проносится в голове, заставляя задержать дыхание. – Мама… – испуганно шепчу, хватая отца за руку. – С ней все в порядке. – Она жива? – Жива и даже невредима. А вот твое состояние меня очень беспокоит. Как ты себя чувствуешь? – С мамой точно все хорошо? Сейчас мне было плевать на мое здоровье. Главное знать, что родной человек не пострадал. Я не переживу, если с мамочкой что-то случится. – Да, милая. Она жива. Здорова. И сейчас в полной безопасности, – отец говорил со мной как с душевнобольной, но мне было важно еще раз услышать ответ. Если потребуется, я переспрошу еще миллион раз. Пусть думает, что я свихнулась. – Мы можем к ней поехать? – Нет. Надя уже едет к нам. – Одна? – ужаснулась отчаянным действиям родительницы. – Нет, конечно. Ее сопровождает Громов. – Степа? – ахнула, прикрывая рот ладошкой. Неужели… – Да. – Отец прищурился и посмотрел на меня с подозрением, словно что-то знал. – Тебя это волнует? Сглотнула вязкую слюну и стыдливо опустила глаза. – Нет, конечно, – после секундной задержки все-таки смогла выдавить из себя ответ. Щеки покраснели, и мне захотелось провести по лицу руками, чтобы прогнать предательский румянец. С трудом, но получилось сдержаться. Папа не сводил с меня пронзительного взгляда, и у меня появились подозрения, а не известно ли ему чуть больше, чем следовало знать родителю. – Хорошо, – медленно произнес. – Скоро подъедет врач, хороший специалист и мой близкий друг. Он тебя осмотрит. – Зачем? Я себя нормально чувствую. – Горничная сказала, что ты очень плохо ешь, – заметил он, слегка приподнимая брови. – А я хочу, чтобы ты чувствовала себя не просто нормально, а здоровой. Поэтому не спорь. Врач тебя осмотрит. Отец говорил твердо, уверенно, непреклонно, и это значит, что сопротивляться бесполезно. Врач действительно приехал быстро. Я поднялась к себе в комнату и решила прилечь. Тело было слабым, а вот чувства бурлили через край. Степа скоро приедет. От этой мыли пальчики на ногах поджимаются, по телу проносятся разряды тока, а дыхание становится рваным, прерывистым. Я хочу его увидеть и в тоже время боюсь – страшно, что не смогу сохранять хладнокровие в его присутствии… Господи, дай мне сил выглядеть при нашей встрече сильной и… равнодушной. Тихий стук в дверь отвлек меня от попытки разобраться в собственных чувствах. В комнату вошел мужчина примерно папиного возраста. Отец тоже решил присутствовать на осмотре и занял для этого одно из кресел. – Здравствуй, Мария. Я врач, Эрнест Лаврентьевич. Как ты себя чувствуешь? Твой отец сказал, что ты упала в обморок. – Да. Просто… – Я взглянула на родителя, который сцепил пальцы в замок, внимательно наблюдая за происходящим. – Мне сообщили слишком тревожную новость. – Давай-ка проверим твое давление. Ты молодая, организм крепкий. Это или новость была слишком тревожной, или что-то в организме работает не так. Эрнест Лаврентьевич достал тонометр, градусник, медицинский шпатель… И я поняла, что осмотр не закончится одним измерением давления. Так и случилось. Он измерил пульс, давление, посмотрел горло, пропальпировал живот, щитовидку и завершилась эта экзекуция сбором крови из вены. – Зачем все это? – спросила, когда врач складывал свои инструменты в небольшой чемоданчик. – Я должен убедиться, что с тобой все в порядке. Давление у тебя чуть ниже нормы. Поэтому отдыхай, ешь больше витаминов, и прогулки на свежем воздухе тоже лишними не будут. Завтра будет готов результат анализа крови – тогда я смогу четче увидеть картину твоего состояния. Врач попрощался, и отец решил его проводить. Уверена, родитель, до этого сохранявший молчание, сейчас устроит Эрнесту Лаврентьевичу настоящий допрос. Лежа на кровати, я медленно проваливалась в сон, даже и не подозревая, какие шокирующие новости принесет мне завтрашний день. Утром я чувствовала себя значительно лучше. Перестала кружиться голова, а пульс в висках больше не отстукивал неприятный набат. Но вот слабость так никуда и не ушла. Практически весь день я провела в комнате. Мысли о Степе терзали не только голову, но душу. Я волновалась. Почему-то было тревожно от этой встречи. Хотя я не раз представляла себе, как неожиданно он появляется на пороге папиного дома, а я бегу к нему, не в силах сдержать счастливой улыбки. Он вернулся. Ко мне. Но сейчас. Когда до приезда Степы оставались считанные часы, я не знала, как реагировать. Как он будет вести себя при встрече? Обрадуется, обнимет и скажет, что скучал? Или холодно, равнодушно, мол, прости, кроха, нам было хорошо, но на этом все? Из-за этих мыслей, догадок, фантазий я чувствовала себя странно. Слишком все противоречиво. Сердце то замирало в ожидании предстоящей встречи, то билось в ускоренном ритме, разгоняя кровь по венам от тревоги, что между нами все кончено. А ведь я решила быть сильной. Решила, что не буду думать о нем каждую секунду. Но, как оказалось, сказать – это одно, а на практике миссия не выполнима. Вечером, когда я решила отвлечься и почитать книгу, в комнату постучали, и на пороге появился вчерашний врач в сопровождении отца. Эрнест Лаврентьевич был крайне сосредоточен, собран, но я не заметила на его лице выражения всемирной трагедии. Скорее, он выглядел как специалист, которому предстоит серьезный разговор с пациентом. А еще он косо поглядывал на отца. Сам же родитель этих взглядов не замечал вовсе. Он прошел в комнату и поцеловал меня в щеку. – Эрнест Лаврентьевич хочет с тобой поговорить, – заявил он, усаживаясь в соседнее кресло. – Да. И мне бы хотелось переговорить с Машей наедине, – вскидывая брови, усмехнулся гость. – Я тебе уже все сказал, – хмуро проговорил отец. – Она моя дочь. И если у нее проблемы со здоровьем, я должен об этом знать. Доктор глубоко вздохнул и покачал головой. Такое впечатление, что этот разговор повторяется не в первый раз. – Ладно, – пожал плечами врач, и выглядело это так, словно, мол, ты сам напросился, а я предупреждал. Он достал из своего чемоданчика какие-то бумаги и положил их на стол. – Не против, если я возьму табурет? – спросил, указывая на нужный предмет мебели, который стоял возле трюмо. – Конечно, – ответила слегка растерянно из-за неожиданного появления гостей. И уже хотела встать, чтобы принести гостю стул, как была оставлена. – Я сам. Когда мы разместились за небольшим столиком, я полностью сконцентрировала свое внимание на докторе. – Итак, – проговорил он, перебирая свои бумаги. – Я провел несколько тестов и могу сказать, что ты полностью здорова. Отец шумно выдохнул и прикрыл глаза, словно только что с его плеч упал тяжеленный груз. – У тебя слегка понижен гемоглобин, но не критично. Больше прогулок на свежем воздухе, полноценный сон, ну и, конечно, правильное питание – и все будет в норме. Кушай говядину, гранат, яблоки, гречку – в этих продуктах содержится много железа, это поднимет тебе гемоглобин. Через неделю сделаем повторный анализ и, если результат будет слабый, поговорим о медикаментах. Кивнула, соглашаясь с его рекомендацией. – Следующее… – Врач взял в руки другую бумагу, взглянул на отца и слегка замялся. А вот тут я почему-то начала волноваться. Зачем он так смотрит на папу, словно боится при нем говорить? Или просто не желает? – Маш, – врач перевел взгляд на меня, и я гулко сглотнула от тревоги, – я взял на себя смелость провести еще один тест и, как оказалось, попал в яблочко. – Он замолчал и еще раз взглянул в свои записи, а я крепко сжала подлокотники кресла, потому что не нравились мне эти заминки. Просто невозможно спокойно терпеть эти театральные паузы от врача, который должен что-то сказать о твоем здоровье. – У тебя повышен ХГЧ. Четыре слова… Четыре простых слова, и я чувствую, как сердце замирает, а потом что-то внутри обрывается и летит в бездну. – Что? – хрипло переспрашиваю, хотя прекрасно расслышала его слова. – Что это значит? – спросил отец, хмуро глядя на врача. – Ты же сказал, что она здорова. – Так и есть. – Тогда почему она, – кивок в мою сторону, – сейчас стала белая как простыня. Эрнест Лаврентьевич перевел взгляд на меня, и я незаметно отрицательно помотала головой. Господи, спасибо, что папа не знает, что такое ХГЧ. Или забыл. Я просто не знаю, как бы он отреагировал на эту новость. – Она здорова. – Доктор взглянул на отца как ни в чем не бывало. – ХГЧ – это гормон. У женщин в определенный период он становится выше. И это нормально. Даже не так – это правильно. Поверь, через это рано или поздно проходят все девушки примерно в возрасте твоей дочери. Хотя есть и такие, кто и в сорок может столкнуться с этим. – Что ты мне мозги пудришь? Отец начал терять терпение, а я крепко сжала похолодевшие пальчики. Как такое вообще возможно? Вернее, я прекрасно знаю как, но.... Черт, это слишком неожиданно. Что мне теперь делать? – Говори, чем этот твой гормон грозит моей дочери, и быстро назначай свои пилюльки, чтобы это исправить! – Успокойся, – твердо глядя в глаза родителю, ответил Эрнест Лаврентьевич. – Ничем он ей не грозит. Так задумано природой, и точка. И лечить его не надо. Через… некоторое время все придет в норму. Ага. Через девять месяцев. Взглянула на отца. Он с трудом сдерживал раздражение и гипнотизировал доктора напряженным взглядом, даже не догадываясь, что скоро станет дедушкой. Как ему об этом сказать? И главное, как сказать, кто отец ребенка?