Глава 16. Багдасаров. Сейчас

Любить Владу — это экшн.

Любить Владу — испытание.

Ну а не любить — страшное преступление.

Голова ничего не соображала. Ватный язык будто распух во рту. Сознания хватало только плотнее сжать губы, чтобы этот самый язык ненароком не вывалился. Было… странно… Юра не чувствовал своего тела, да и мыслить толком не получалось. Будто сновидения, эти мысли уплывали в неизвестность, толком не отпечатавшись в памяти. Глаза Багдасаров вроде и открыл, но сфокусировать взгляд не выходило. Только спустя время удалось в светлом пятне распознать очертания человека. Влада. Она была прекрасна! Вот уж эта мысль и не думала ускользать из головы и явно вознамерилась занять в ней всё свободное место. Багдасаров оказался не против. Сопротивляться подобным мыслям — преступление.

Хотелось улыбнуться, но, видимо, контроль понемногу возвращался. Улыбаться было нельзя — язык так и норовил вывалиться и будто распирал изнутри. Раздался оглушительно громкий стон. Кажется, его собственный. Разом охватило болью всё тело. Сознанию здесь не нравилось, и оно уплывало. Далеко. Туда, где было хорошо.

***

Отношения не складывались. Влада сопротивлялась. Не из принципа, не из вредности, а, скорее, по привычке. За свои семнадцать так и не научившись доверять, любые изменения и нововведения она воспринимала как враждебные, а потому отчаянно пыталась противостоять. И если прежде она сопротивлялась отцу, школьному режиму, то вот теперь и ему.

Общаться по-хорошему Влада категорически отказывалась, а после «по-плохому» демонстративно шла наперекор. Её раздражала забота, тяготило внимание и откровенно подбешивали его злые издёвки. Но именно последний вариант оставался в приоритете, ведь что делать с этим самым вариантом, Влада знала. Более того, освоила навык в совершенстве. А вот как отвечать на… ласку, как реагировать на заботу… как пережить тягостное внимание?.. Это заводило её в тупик и заставляло мудрить, изворачиваться, выкручиваться. Только бы минимизировать контакт.

И когда, казалось, все его старания были признаны безнадёжными, варианты оказались полной туфтой, а забросы отбриты опасным лезвием, случился-таки переломный момент. Кто бы мог подумать: хватило банального признания! Вдруг выяснилось, что Влада, как и каждая девочка, оказалась падка на откровения. Нет, оно, конечно, понятно, что разговоры о… любви… вызвали новую волну непонимания и недовольства, но тут же осторожно и опасливо выглянул и её интерес.

Разговоры о любви оказались для Влады в новинку. Багдасаров был практически уверен, что после крайне непростой и ответственной мыслительной работы, когда Влада проанализировала факты, сопоставила подробности… только тогда и появилось смутное осознание его истинных целей.

Малышка в принципе не знала, что её можно любить. Она не понимала химии процесса, не представляла, что толкнуло взрослого и, на первый взгляд, адекватного Багдасарова на все эти приключения. Оказалось, всю его придурь можно оправдать любовью.

А ведь он так азартно взялся за воспитание… Толкал умные речи, делал ценные замечания. А нужно было просто любить. Ну, и сообщить об этом, раз уж так невмоготу. Любить, даже когда бесила. Даже когда жалила ядом. Даже когда откровенно нарывалась. Но ведь любить Владу — это экшн. Любить Владу — испытание. Ну а не любить — страшное преступление.

Она хотела признаний и жаждала поступков. Неосознанно, конечно, но буквально нуждалась в них. А ещё в том, чтобы её любили. Причём, не так, как он… сам себе на уме, а громко, открыто… доступно для её диковатого нрава.

Конечно, после заветных слов понимания по щелчку пальцев не случилось. Влада по-прежнему нуждалась в рамках и как только чувствовала послабление, принималась язвить, дерзить и демонстрировать характер. Но теперь она готова была его услышать. Теперь она не шипела на его присутствие за спиной, не «кусалась» в ответ на прикосновения и, что особенно ценно, не считала обязательным высказывать возмущение на любое его слово. А ведь своими ядрёными словечками Влада бросалась, как будто дерётся — наотмашь. Едкие фразы нередко больно били по самолюбию. Багдасаров не показывал, но приятнее оттого не становилось.

Особенно интересно всё повернулось, когда Влада вдруг открылась. Или, скорее, так: она вернула прежнюю степень доверия. Дружеского, разумеется, но с дополнительными бонусами. Приходилось выдерживать дистанцию и контролировать естественные желания, но всё лучше, чем с утра и до ночи держать оборону на баррикадах. К тому же очень быстро удалось чашу весов с благосклонностью потянуть на себя. Жадно и нетерпеливо. В конце концов, Влада была обычной девчонкой, и ей тоже время от времени требовалась передышка. И однажды, решительно склонив голову на его плече, снова стать в стойку она просто не захотела.

Тема со свадьбой в разговоре не поднималась, а других поводов, чтобы нагнетать, в арсенале не нашлось. И тогда Влада начала раскрываться. Без особого желания, осторожно, нехотя, но с каждым разом всё больше, всё охотнее она включалась в обсуждения. Делилась мнением, личными наблюдениями, а иногда даже умудрялась спорить. Беззлобно и очень азартно.

Погружение в её философию выходило эффектным и непредсказуемым. Порой Влада рассказывала просто дикие истории, но поглядывала с насмешкой. Хотела уловить в его глазах, на лице брезгливость или неодобрение. Рассчитывала вызвать какое-то отторжение или неприязнь. Совершенно напрасно. Её жизнь и события в ней Багдасаров не просто слушал, а записывал на подкорку. Причём, не только слова, но ещё и эмоции, взгляды — всё это рассказывало о Владе больше, чем школьная характеристика или сухая выдержка из досье семейства Ибрагимовых.

Он и сам делился какими-то далёкими впечатлениями. Но если его детство было наполнено озорным удовольствием, а юность — развратом, то с Владой сказать как-то однозначно не получалось. Испытание. От первого вдоха и до сегодняшнего дня. Выдержка, характер, упорство. Особенно пугающе выглядели скупые эмоции. Держать в себе столько… разве это реально?..

Чтобы её расположить, требовалось нечто большее, чем просто забота, просто ласка, просто внимание. Требовалось вывернуть себя наизнанку. Достать самое сокровенное, что спрятал даже от себя. Достать то мягкое, чуткое, светлое… и отдать ей без остатка. Доверить. Разделить секрет пополам. А, может, даже выделить для неё большую часть. И он копался. Так глубоко, как и сам уже давно не заглядывал. И главное, что чувствовал… чувствовал и понимал, как это, оказывается, непросто…

— Он мне часто снился… — грустно улыбнулся Багдасаров и сделал микроскопический глоток коньяка. Скорее, чтобы выдержать паузу, а вовсе не для того, чтобы нагрузить голову очередной порцией крепкого алкоголя. — Сразу после смерти и потом почти год.

— Потому что ты чувствовал себя виноватым. Обещал приехать, а сам выбрал минутное удовольствие на гастролях. Так не поступают, — не раздумывая над очевидным, заключила Влада.

Багдасаров кивнул. Он сожалел. Известие о болезни деда застало врасплох. Казалось, что впереди ещё много времени, и они успеют наговориться, но не пришлось. Они были крепко связаны и очень близки. А потом деда вдруг не стало. И если вот так спросить, отчего Юра бросил любимые танцы, ничего другого в голову и не придёт: эти пляски помешали ему проститься с дорогим человеком. Тогда казалось, что он не имеет права подводить коллектив, потом стало понятно, что важно в жизни совсем другое…

Это показалось странным, но Влада смотрела на него с пониманием. В её глазах читалась тоска, а обычно подвешенный язык, будто намертво прирос к нёбу. И сам по себе сочувствующий, сопереживающий образ никак не вязался с резкой, решительной девчонкой, что с такой лёгкостью лишила жизни собственного отца.

— Он мне никто! — неожиданно резко заявила Влада, и Багдасаров встрепенулся, посмотрел на пустой бокал в руках: коньяка на сегодня явно достаточно.

Он выпил лишнего и копнул слишком глубоко. Глубоко в себя и, выходит, что и во Владу тоже. А сейчас даже не мог толком вспомнить, с чего этот разговор начался. Вроде как на фоне жизни Влады вся его история казалась поверхностной и глупой. И не то, чтобы захотелось придать значимости своему существованию… Но ведь не хвастаться же победами в конкурсах, успехами в учёбе или, например, сколько трусиков он сорвал с упругих женских задниц! Всё это казалось и не про него! Не про него настоящего. Но Багдасаров-то знал, что поверхностно — это какая-то чужая история. А у него глубокая и сложная. Тогда и дёрнуло вспомнить про деда. Дёрнуло рассказать то, что никому прежде доверить так и не смог, да и, казалось, давно забыл. А вот сейчас выяснилось, что не забыл, что по-прежнему больно. А Влада неожиданно поняла и выдала это своё замечание.

Багдасаров нахмурился, не осилив вспомнить её последние слова.

— Керим… Он мне никто, — тут же повторилась Влада, будто прочитав этот вопрос на его лице.

— Керим — не твой отец? — нахмурился Юра глубже и снова покосился на бокал. Чтобы не провоцировать, отставил его на стол.

Влада лениво потянулась и вытолкнула из плотного до этого кокона пледа изящную ножку. «Может, стоит запретить носить ей эти короткие шорты?» — озадачился Багдасаров, снова теряя нить разговора.

— Ты так смотрел, будто хотел спросить, не снится ли мне Керим, — жёстко усмехнулась она, как-то легко меняя образ.

Будто маску надела! И в одно мгновение стала старше, опытнее, даже опаснее! А вовсе не та девочка, которую он ещё утром отчитывал за дурацкую шутку над преподавателем из института. Ведь теперь именно Багдасарову звонили, если Влада переходила границы общепринятой морали.

Так вот отчитывать такую Владу, что видел перед собой сейчас, он бы просто не посмел.

— Не уверен, что хотел спросить именно об этом… — пробормотал Багдасаров, наспех перемалывая остатки предыдущих мыслей. — А впрочем, ты не перестаёшь удивлять! Это не шутка? — уточнил, считай, насильно встряхнув пьянь внутри себя.

Влада странно улыбнулась.

— А что, так похожи, что остались сомнения?

— Вообще не похожи! — вдруг рассмеялся Багдасаров и одобрительно махнул рукой. — Валяй, рассказывай, — объявил он так, будто Влада уже в который раз порывалась поделиться историей своей семьи.

Но это было не так. Делиться она не хотела. Вот и сейчас, вместо того, чтобы броситься в откровения, только пошевелила пальцами на ноге, которую вытолкала из пледа до этого. Как охлаждающий элемент, как капелька реалистичности в мире, сотканного из коньячного тепла внутри и уюта мягкого пледа снаружи.

— Я уже всё сказала. Керим мне не снится. Надеюсь, я ему тоже.

— А мать? — зачем-то влез Багдасаров.

Видимо, расковыривать душу он сегодня мастер. Казалось, всего лишь задал вопрос. Секунда — вспышка, и вот Влада его практически ненавидит.

— Я тоже не умею быть послушным, — пьяно рассмеялся Багдасаров и притянул соблазнительную пятку к себе. «Пусть носит шорты, какие нравятся!» — кивнул он порочным мыслям и накрыл ладонью ещё и аккуратные пальчики.

Влада пусть и пыталась возмутиться, но боролась за свою ножку совсем недолго и совершенно точно не работала на результат. А потом пригрелась в его ладони и покорно обмякла.

— Мать не снится тоже. Но я её и не убивала. Она отлично справилась с этим сама, — ворчливо отозвалась она и принялась пилить Багдасарова взглядом.

Конечно! Ведь вопросов стало больше! И их не терпелось задать.

— Она покончила с собой? — вылетело, казалось, без особого на то желания. Влада натужно вздохнула и отрицательно покачала головой.

— Нет… — поджала она губы и несильно толкнула его ладонь пленённой стопой.

Багдасаров пригладил гладкую кожу. Непозволительно нежно… просто недопустимо! А Влада на это смолчала.

— Расскажи… — попросил он. А, может, потребовал.

Уловив настойчивый взгляд, Влада вздрогнула. На это пришлось пояснить:

— Но ты ведь понимаешь, что любопытство — последнее, что сейчас играет.

Она обманчиво безразлично пожала плечами. В реальности движение вышло резким, будто толчок.

— А даже если и так…

— Влада, послушай: я поддержу тебя в любом случае. Но, только понимая, о чём ты думаешь и чего хочешь добиться, в этой поддержке будет смысл.

— Хочу, чтобы меня оставили в покое! — возмутилась Влада так, будто спорный вопрос зависит только от Багдасарова, но претензию бросала не ему.

Сама же она между тем выпутала из пледа вторую ногу и, совершенно не сомневаясь, упёрлась стопой в мужское бедро. Багдасаров накрыл её ладонью, а затем ощутимо размял.

— Зачем тебе быть одной? Разве одной хорошо?

Влада отвернулась и прикусила губу.

— Одной спокойно, — вяло и будто без особого желания возразила она.

— А кто, в таком случае, будет любить тебя?

— Перестань! — раздражённо отмахнулась Влада.

— Как в детстве, — сделал Багдасаров заброс.

И напрасно! Она только больше напряглась.

— Это состояние счастья, когда мама рядом, когда она гладит тебя по волосам и целует в макушку.

Багдасаров улыбнулся, — его воспоминания из детства были именно такими.

А вот в глазах Влады застыли слёзы. И если бы она своим взглядом с таким упрямством не долбила в его голове дыру, то слёзы наверняка бы сорвались. Она тоже выпила лишнего, а потому слой защиты истончился и сейчас пульсировал в самом слабом, натянутом до предела месте. Это, пытаясь прорваться изнутри, пульсировала её обида.

— Разве мама не любила тебя?.. — прошептал Багдасаров, и Влада всё-таки не сдержалась, взвыла.

— Да она и себя-то не любила! — злобно процедила сквозь слёзы.

Не желая показать Багдасарову свою слабость, она дёрнулась, встрепенулась всем телом, вскочила. Вот только он оказался быстрее, и, не успев спрыгнуть с дивана, Влада угодила прямиком в его объятия. Она точно знала, как бить и куда, чтобы даже такой, как Багдасаров отступил — он ей не соперник, но ударить не получилось. Даже мысли такой не возникло. Потому что он держал так крепко, так надёжно. Потому что он был «целый», а она поломанная, разбитая, ущербная! И Багдасаров не хотел, чтобы Влада защищалась, хотел, чтобы она доверяла. И потому её ладошки опали, а руки опустились.

Осталось только сбитое дыхание и слёзы солёные настолько, что аж горько. И, да, в тот вечер Багдасаров всё же узнал, что плакать Влада тоже не умеет. Мелькнуло не праздное любопытство: сколько ещё полезных навыков утеряно?..

— Расскажи мне всё, — снова, в этот раз точно попросил он. Тихо, шёпотом, а Влада буквально завибрировала в его руках.

Её хотелось защитить, приласкать, успокоить. Поцеловать хотелось тоже. Напористо и глубоко. Чтобы все её мысли выветрились из головы. А потом получить по морде! Совершенно заслужено. Но он не поцеловал, потому что Влада успокоилась, решительно наступив на горло истерике.

Первый взгляд в глаза оказался испуганным. Она вдруг испугалась, что за слабость тут же последует наказание, и, кажется, даже удивилась, осознав, что Багдасаров по-прежнему обнимает, а вовсе не перебирает в уме самые жёсткие насмешки. Момент ожидания затянулся, но ничего не происходило. Влада растерялась, дёрнулась в его руках, и неудачно попятилась. И Багдасаров уступил достаточно, чтобы она снова почувствовала лидерство, но совсем не отпустил.

Он согрел ладонью напряжённую поясницу, другой размял её затылок. Мягкие волосы скользнули по запястью… очень вызывающе. И все чувства, которые подозрительно обострились, приносили особенное, неповторимое удовольствие. Демонстрировать это удовольствие было нельзя, да и не совсем уместно, потому руку с затылка пришлось убрать. Ну да, чтобы приласкать иначе! Провести костяшками по нежной раскрасневшейся щеке.

— Что ты имел в виду, когда сказал: «Могу тебя себе позволить»? — всё же задала Влада вопрос, который никак не желал устроиться в мыслях.

— Вот это, — прохрипел Багдасаров и не сдержался, припал лицом к её шее, повёл носом вверх, пока не достиг мочки уха, мучительно простонал. — Никому не нужны, не интересны чужие проблемы, малыш. А с количеством твоих, голову поднимать просто некогда.

Влада затаилась.

— Ты не похож на человека, у которого недостаток в проблемах.

— Точно! — будто пьяно усмехнулся он. — Но у меня достаточно сил и желания, чтобы втянуться ещё и в твои. У меня достаточно опыта и возможностей, чтобы выйти из них без потерь.

— Не представляю, зачем тебе это понадобилось… — совершенно искренне удивилась Влада и вдруг вспомнила, что по-прежнему стоит так близко к нему, что… тянется… и за теплом и за лаской.

— Как? Разве не для этого нужны мужчины?

— Мужчины? — крайне пренебрежительно отозвалась Влада. — А разве они не вымерли? Или половая принадлежность теперь определяется исключительно по наличию члена между ног?

— Ты мне скажи… — улыбнулся Багдасаров столь громкому заявлению.

— Я знаю тебя недостаточно! — разволновалась Влада, пасуя… скорее уж, действительно, перед опытом, а не столько перед самим вопросом.

— А я недостаточно знаю тебя. Расскажешь? — охотно напомнил Багдасаров о своём интересе.

Тогда Влада вспомнила увернуться от его ладони, что так и зависла, удерживая лицо. Она натужно вздохнула, уступая моральному давлению.

— Ну да! А ты расскажешь о себе! — нервно хохотнула, а Багдасаров неодобрительно покачал головой.

— Ты меня на этом не поймаешь, — усмехнулся, казалось, ей в губы, так близко сейчас стоял.

Путаясь в липкой паутине слов и незнакомых эмоций, Влада совершенно забывала выдерживать дистанцию.

— Мужчину определяют поступки, — осознанно напомнил Багдасаров. — Но зачем ступать по минному полю, если ты можешь… поделиться чем-то, что мне поможет.

Влада презрительно хмыкнула:

— Поможет в чём? Уложить меня в постель?

Багдасаров поцокал языком, намекая, как нехорошо Влада о нём подумала.

— Для этого дополнительные знания мне не нужны. Умения хватит за глаза, — похвастал.

Влада напористо дышала и не представляла, о чём он там мурлычет. Да примерно так на него и смотрела.

— Ты поступаешь нечестно! — снова! Опять! Может быть, в тысячный раз за период относительно недолгого знакомства упрекнула она, и даже глаза закрыла, понимая, что наступает на одни и те же грабли.

— Честность и успех — параллельные прямые. — Прозвучал короткий, но основательный ответ.

На это следовало просто кивнуть.

— Расскажи мне то, что ещё никому не рассказывала.

— Да, а потом покажи то, чего никому не показывала! — дурашливо покивала Влада. Но это была только видимость. На самом деле её съедало злое возмущение.

Правда, удержаться от дурацкого смешка всё же не удалось. Багдасаров сделал попытку отдышаться, но безрезультатно. Он усмехнулся ещё и ещё, а в итоге всё равно оказался на плече Влады, вздрагивая от пробивающей тело иронии. Влада дёрнула плечом, желая избавиться от «мужчины», повисшего на нём, а потом повела им более плавно, но щекочущее дыхание по-прежнему затрагивало ключицу и грудь.

Насмеявшись достаточно, Багдасаров продемонстрировал поднятый вверх большой палец и выдохнул остатки веселья.

Влада была потрясающая! Очаровательна и неприступна! Яркая, взрывная, опасно желанная. Идеальная. На неё было невозможно насмотреться. Хотелось ещё и ещё. А она не понимала этого, она этому пониманию противилась.

— Что произошло?! — жёстко вклинился Багдасаров в бессмысленные, вялые уговоры. Будто щёлкнул хлыстом перед её носом. Влада вздрогнула в его руках, напряглась, задрожала. Такая маленькая и беспомощная. Но такая сильная и непримиримая. А потом всё же пришлось смириться.