Глава 17

— Для девочки, которую никто и никогда не любил, ты придаёшь слишком большое значение этому чувству.

— А разве я сказала «никто и никогда»?

Язык силы Влада понимала по безусловным установкам из детства, оттого сейчас её и ломало, ведь эти установки заставляли подчиниться.

— Мама была очень красивая, — зашептала Влада, глядя в его глаза так пристально, словно пыталась уловить в них ориентир. — Красивая и глупая! — добавила жёстче.

Потому что не хотела говорить и не хотела вспоминать. Вспоминать себя уязвимую и слабую, как всегда бывает в детстве.

— Не человек, а… безмозглый цветок! — процедила Влада и только тогда смогла отвести взгляд. Она всё ему расскажет. Да и разве могло быть иначе?..

Из хватки Влада выкрутилась одномоментно и опустилась на диван. Багдасарова она пнула пяткой по ноге, чтобы не нависал. Но такой расклад его не устраивал. Ловко подхватив малышку на руки, Юра усадил её к себе на колени и какое-то время удерживал крепко, чтобы не вырвалась. Потом вжался лицом в затылок и шумно выдохнул.

— Глядя мне в глаза, рассказывать правильно не получится, — проговорил, едва уловимо касаясь губами кожи. — Расскажи для себя… — настойчиво рекомендовал он, точно следуя указаниям психолога, у которого получал консультацию.

Влада кивнула. Молча. Она явно не знала, что на это ответить.

— Мама была… странная… — выдавила Влада те самые ощущения, что таились глубоко внутри, но никогда не использовались.

Багдасаров огладил ладонями её плечи. Обхватив поперёк живота, потянул за собой к спинке дивана. Чтобы Влада прижала голову к его плечу, на лоб пришлось надавить дополнительно.

Поддаться было непросто, но, кто знает, может, она во всём этом нуждалась гораздо сильнее?..

— Мама вся была такая… воздушная… не обременённая бытовыми заботами. Керим пылинки с неё сдувал и смотрел совершенно по-особенному. Я в их любви… — последнее слово далось Владе будто с трудом. — Я в ней была лишняя. Глядя на меня мама хмурилась и разводила руками. Она не представляла, что делать с дочерью. Она не представляла, а другие особо и не заморачивались. Разве что Керим… его внимание было особенным. Все об этом говорили, а я чувствовала. Он называл это воспитанием.

Влада поморщилась. Говорить об этом ей было неприятно.

— Неужели ты была такой непослушной? — притворно удивился Багдасаров, а Влада обернулась и взглянула с упрёком.

— Почему? Нет… Я была незаметной и совсем не доставляла неудобств. Чтобы мама не хмурилась и всегда оставалась такой же красивой. Впрочем, она сама о своей красоте особо не заботилась. Как и о многом другом! — непроизвольно фыркнула Влада, будто для самой себя. — Сейчас я бы сказала, что она была не в ладах с головой. Такая вся улыбчивая, беззаботная. И абсолютно пустая. Чуть ли не каждый год мама рожала Кериму по ребёнку… никто не выжил. Но я не помню, чтобы это её расстроило. «В следующий раз обязательно получится» — с усталым вздохом говорила она Кериму, а тот целовал её руки. Так… влажно, мерзко причмокивая! И потому поцелуи всегда казались мне чем-то отвратительным.

Влада бросила на Багдасарова быстрый взгляд, но он и не подумал напоминать, что тоже целовал её. И что Влада оказалась совсем не против. «Интересно, малышка оценит? Она согласится, что это его молчание — вполне себе мужской поступок?» А впрочем, думать об этом было точно не по-мужски!

— И умерла мама так же нелепо. Она танцевала под дождём во время грозы. Танцевала и смеялась, держа меня за руку. Я вырвалась. Мне не нравилось. А потом её ударила молния, и мама упала.

Влада замолчала и зло усмехнулась.

— После похорон Керим сказал, что я виновата в её смерти. Сказал, что я непослушная, что не должна была отпускать маму. О том, что в таком случае молния убила бы меня, я узнала только здесь, в школе. И что это, если не судьба? — бросила она Багдасарову, но он, примеряясь к информации, только вытянул губы.

— Ты сказала, что Керим тебе не отец. Поэтому?

— Сказа, потому что это правда! — несдержанно возмутилась Влада. — Они познакомились, когда мама приехала на Кавказ. Это было свадебное путешествие. Путешествие с животом, который лез на нос, и с мужем. Но мама увидела Керима и пропала! — она презрительно поморщилась. — Так мама говорила, вспоминая о своём прошлом, — едко улыбнулась Влада, а потом посмотрела на Багдасарова и криво усмехнулась. — Подумай хорошо, Багдасаров. Вдруг эти причуды наследуются.

— Не уверен, что встречал кого-то более здравомыслящего, чем ты, — безразлично отмахнулся он.

Такие перспективы его не пугали, и Владе пришлось это проглотить.

— Никогда не думала о том, чтобы найти настоящего отца?

Влада, не моргая, смотрела в его лицо, как вдруг жутко улыбнулась.

— Некого искать. Я знаю, где его могила, — прошептала она и выпуталась из таких уютных объятий, чтобы оказаться как можно дальше.

Достигнув другого края дивана, Влада опасливо покосилась.

— Этот человек приехал в деревню, а Керим убил его. Ночью я услышала шум и проснулась. Потом вышла во двор и увидела труп. Испугалась… А Керим сказал, что это плохой человек, что он хотел забрать нашу маму. Мне было лет пять… что я понимала? Но точно знала, что забирать мою маму нельзя. Керим сказал, что он один не справится.

Влада бросила один пылающий взгляд, а Багдасаров поймал его. Хлоп! И ничего не осталось. И так он готов был поступить с любой её истерикой, с любым надуманным упрёком. Взгляд пришлось опустить.

— Труп был спрятан под какой-то грубой тканью. Я помогала тащить. Очень старалась. Хотя сейчас, конечно, понимаю, что Керим всё это придумал. Подозреваю, его забавлял подобный факт.

Влада задумалась, как вдруг отмахнулась от пугающих мыслей, решительно тряхнула головой.

— Оказавшись у небольшого оврага… да и не овраг это вовсе… так… неглубокий провал… Добравшись до него, Керим столкнул тело, и тогда я увидела светлые волосы. Луна была близко, такая огромная!.. И светила она настолько ярко, будто днём! На голове, у самого виска у человека была кровь. Но его волосы… они беспокоили меня куда сильнее. Прежде я не видела таких людей в деревне. Мы с мамой были единственными. А потом посмотрела в его лицо и вскрикнула. Глаза мужчины были прозрачными, как вода. Прозрачными и совершенно пустыми. Но мне вдруг показалось, что он смотрит на меня. Я испугалась. Испугалась того, что ничего не выйдет — он встанет и всё равно заберёт маму, что всё было зря!

Влада смотрела жёстко, её глаза блестели каким-то шальным азартом. Пожалуй, этого она, действительно, не рассказывала никому.

— «Надо забросать тело камнями» — шепнул Керим, подавая мне первый. Очень тяжёлый. Камень просто выпал из моих рук. Туда, в яму. И ударил человека в грудь. Жуткий треск костей раздался будто на всю округу, но мама была важнее. Следующий камень я бросила в его голову. Чтобы человек перестал на меня смотреть! Страшно было так, что я вся тряслась, но продолжала исправно таскать камни к обрыву. Потом ещё несколько недель приходила туда каждый день. Хотела убедиться: он больше не проснётся.

— Как ты поняла, что это был твой отец?

— Поняла, когда Керим стал слишком болтлив! — Влада дёрнула плечом, словно сгоняя морок воспоминаний. — Я ничего не почувствовала, — проговорила она, опережая вопрос. — Та детская уверенность в собственной правоте оказалась сильнее. Да и само слово «отец» не вызывало во мне каких-то особенных чувств. Таких слов в принципе осталось очень мало. Всё пустое, бессмысленное. Я тебя напугала? — вдруг спросила она и затаила дыхание.

Какого-то конкретного ответа в запасе у Багдасарова не нашлось. Он планировал обдумать услышанное позже. Но раз уж вопрос прозвучал…

— Скорее, озадачила, — подобрал он более или менее точное описание. — Сложно представить, как всё это в принципе уложилось в твоей голове.

— Просто я выросла в том мире, где за своё право «быть» приходилось бороться. В мире, где это право нужно доказывать. Каждый день! Я не хорошая и не плохая. Для меня это было естественно: научиться защищать себя и нападать первой в случае опасности. А ещё до приезда в твой город я не подозревала, что бывает как-то иначе, как-то по-другому.

— А разве в вашем мире не мужчина должен отстаивать честь?

— Ты плохо знаешь наших мужчин. А женщина — и вовсе не человек. Женщина — это собственность. Сначала для своей семьи, а потом для мужа. Он может сделать с ней всё, что захочет. Она та, на ком всегда можно выместить зло. Можно наказать, ударить, унизить и даже убить. И никто не вступится. Собственность. И я наверняка знала, что эта история не для меня, а потому училась себя защищать с особым азартом. Мне это было нужно.

— То есть нож в руках — это твой выбор?

Влада вскинула подбородок и смотрела прямо в глаза.

— Не выбор — данность.

Багдасаров сознательно кивнул.

— Я помню… тот случай в ресторане… Но нас всегда учили, что сделать первый шаг непросто. Ударить — непросто. Выстрелить… практически невозможно. Сделать всё это впервые — значит переступить через какие-то принципы и правила. Переступить через закон.

— Это ваши социальные установки, — пожала Влада плечами так легко, будто все эти установки — просто слова.

— Хочешь сказать, у тебя нет этого барьера?

Влада, казалось, не на шутку удивилась вопросу, а потому посчитала нужным пояснить:

— Уроду в ресторане я проколола руку насквозь. С той же лёгкостью я могла бы вспороть ему брюхо или вырезать глаз. Но я всего лишь пробила ладонь. Потому что делать всё остальное запретил Иса. Только поэтому. Иса сказал, что в этом мире защищать себя — наказуемо. Так что ответь сам на свой вопрос.

— То есть ты не шутишь? — зачем-то уточнил Багдасаров уже в который раз.

— Я достаю нож не для того, чтобы напугать или предупредить. Для этого хватит и слова. Я достаю нож, если готова ударить.

— Это, и правда, преступление, — напряжённо прищурился Багдасаров.

— В вашем мире — да.

— Ты теперь тоже часть этого мира.

Влада будто обрадовалась подобному заявлению и азартно улыбнулась.

— Конечно! Именно поэтому я держу нож при себе и никому его не показываю, — заверила она и вызывающе подмигнула. — А могла бы.

— Влада… это очень серьёзно…

— В родной деревне меня боялись, а Керима уважали, — перебила Влада, не позволяя зачитать нудную нотацию. — Всё началось с человека в овраге. А потом папочка решил, что я могу больше, что некоторые грани можно стереть. И вложил мне в руку нож. Чтоб ты понимал, кинжал — это забава не для девчонок. В любом мире! — Прозвучало с внушением. — И я очень дорожила его доверием. Керим сказал, чтобы я надавила остриём сюда, и я надавила.

Пальцем Влада провела полосу по предплечью. От самого запястья к локтю.

— Он сказал: воткни лезвие в плечо, и я сделала это. Он сказал, что я могу нарисовать всё, что хочу, а я очень любила рисовать. Жаль, бумагу и карандаши мне никто не покупал. Кистью стал клинок, а холстом — человеческое тело. У меня не было других игрушек. И друзей не было. Но были… куклы. Живые куклы. Играть приходилось с ними. И вот теперь ты можешь снова спросить меня о барьерах. Если, конечно, в этом вопросе осталась нужда.

Последнее заявление Влада процедила особенно твёрдо и дала время обдумать услышанное. Багдасаров в ответ молча сверлил её взглядом. Он утверждал, что хочет её понять… Что же, настал тот самый момент! «Как тебе такая правда?» — смеялись её яркие, удивительно ясные глаза. И стоило признать: правда на вкус оказалась горькой. Она оказалась несъедобной. Но проглотить пришлось. И понять тоже. Причём, сделать это следовало быстро, и при этом демонстративно отмахнувшись от сомнений. Не получив в ответ резкого осуждения, Влада решилась продолжить.

— В первый раз человек лежал неподвижно. Он не издавал ни единого звука, не подавал признаков жизни. Его кожа была тёмная и грубая. Выступившая из порезов кровь показалась всего лишь игрой. Я размазывала её пальцами, выписывая диковинные узоры. Мне было интересно и ничуточки не страшно. В другой раз человек оказался мертвецки пьян. Отзываясь на прикосновения лезвия, он едва слышно стонал, но не мог отмахнуться — его руки и ноги были прикованы. Кровь второго человека текла быстрее, рисунок расплывался. Мне не нравилось, но Керим всё равно сказал, что я молодец. К слову, это был первый раз, когда он похвалил меня. Может быть, оттого следующей игры я ждала с особенным трепетом?..

— Игры? — порывисто, со свистом выдал Багдасаров.

— Папочка так сказал, — сладко улыбнулась Влада. — Разве ты не верил своим родителям безусловно? — хмыкнула она, и возразить было нечего.

— Кем были эти люди? — нахмурился Багдасаров, возвращая разговор в нужное ему русло. Влада позволила провернуть подобный фокус.

Именно позволила. Об этом говорила её колкая ухмылка.

— Должники Керима. А Кериму были должны очень многие. Не расплатился вовремя — без обид: получи предупреждение, — развела Влада руками, явно подражая манере Ибрагимова.

Багдасаров растёр пальцами виски и нахмурился глубже.

— Но ведь рано или поздно ты всё поняла?

— Конечно! Я ведь не сумасшедшая! — агрессивно рассмеялась она. — Поняла, когда увидела свой узор на руке нашего соседа. Он не смотрел мне в глаза и до побелевших скул сжимал зубы. Он знал, и все в деревне знали! А я, наверно, поняла последней!

— Ты не виновата в том, что происходило.

— Спасибо, что сказал, а то я уж и не знала, куда деть глаза от стыда! — жёстко хмыкнула Влада.

— Не язви.

— А что? Ты говоришь, что я ни в чём не виновата, но уже смотришь на меня с предубеждением! Ты качаешь пальцем перед моим носом и напоминаешь: «Ай-яй, так нельзя». Спасибо! Ведь сама я как-то и не догадалась! Вот только это тебя учили сожалеть, сострадать, протягивать руку помощи. А меня учили выживать в том самом мире, где нет ни жалости, ни сострадания. И мои поступки… не подвиг и не преступление. Это норма. Такая правда для меня была естественна! И именно поэтому теперь я не боюсь вида крови, не боюсь причинить другому боль и наношу удар без предупреждения. У меня такая правда! И я на ней не зацикливаюсь.

— И никто не приходит к тебе в кошмарных снах, — добавил Багдасаров. Влада азартно поддакнула:

— Именно!

— Но что-то тебе всё-таки снится, — тут же заявил он, и Влада потемнела с лица. — А ты вздрагиваешь и просыпаешься.

Разговаривать Владе резко расхотелось, а Багдасаров внушительно подался вперёд и прищурился.

— В твоей жизни было что-то страшнее, чем упомянутые… игры? — Вопрос прозвучал осторожно. — Не ответишь?

— Тебе не понять, — прошептала Влада и вскинула подбородок.

«Прятаться от боли она никогда не будет». Это осознание Багдасаров мысленно подчеркнул дважды.

— Я стала достаточно понятна для тебя? — задела Влада вызывающим тоном, на что Юра рухнул на спинку дивана, запрокинул голову и закрыл глаза.

— Я в детстве собирал коллекцию авиаминиатюр. Это модели реальных самолётов в размере игрушки. Очень подробные модели. И каждую из них я разбирал до последнего винтика. Что скажешь на это?

— У богатых свои причуды, — хмыкнула Влада, а он сдержанно рассмеялся.

— Да, возможно. Вот только в отличие от большинства мальчишек, которые на этом бы и остановились, я с доскональной точностью собирал свои самолёты обратно.

— Похвальное рвение, — со всей ответственностью покивала Влада. — Вот только к чему всё это?

— Я не хочу сломать тебя, Влада, — чуть громче положенного обозначил Багдасаров, делая акцент, а она притихла. — Я хочу тебя понять. Твои мысли, идеи, мотивы.

— Ты бы сначала со своими определился! — ворчливо напомнила Влада и отвернулась.

Стало интересно, и Багдасаров скосил на неё взгляд.

— А что не так у меня?

— Ну, не мешало бы выбрать, чего ты хочешь в действительности: любить меня или всё же разобрать до последнего винтика.

— Одно другого не исключает.

— Правда? — Влада насмешливо изогнула бровь.

Багдасаров тут же забыл о релаксе и моментально собрался. Ну а Влада расщедрилась на пояснения:

— Чтобы любить, не нужно никаких условий. После моего рассказа ты можешь испытывать жалось или презрение. Этот рассказ способен разжечь в тебе интерес, или разбудить чувство опасения за собственную жизнь. Но такие истории совершенно точно не создают предпосылки к любви.

— Для девочки, которую никто и никогда не любил, ты придаёшь слишком большое значение этому чувству.

— А разве я сказала «никто и никогда»? — рассмеялась Влада и даже склонила голову набок, впитывая его очевидную растерянность.

И вот этот факт, определённо, требовал осмысления. Вот только такого шанса Влада не предоставила.

— Ты можешь разобрать по винтику все мои мысли, все переживания и воспоминания. А потом можешь с той же ловкостью собрать их обратно. Вот только я — не модель самолётика. И кроме всех этих винтиков, пружинок и прочих запчастей, у меня есть душа. А у тебя её нет. Вот и поговорили, Багдасаров, — заключила Влада и посчитала разговор завершённым.

Она встала и вышла из комнаты. Ну а Багдасаров остался. И стоило признать: кое-чего он, действительно, не учёл! Например, того, что очаровательная девочка с невероятными глазами может оказаться умнее его. И что она окажется глубже, чем привык считать. Яркая, страстная, наполненная! А он… по всей видимости, он всё-таки пустой. И тупой… если сейчас её обидит.

— Я просто хочу быть к тебе чуточку ближе, — прошептал Юра, прижимаясь к стоящей на балконе Владе со спины. — Хочу, чтобы ты впустила меня в свой мир.

— В этом тебе уже разонравилось? — хохотнула Влада, оставив его признания без должного внимания. И это тоже следовало проглотить молча. Такое вот пренебрежение.

— В этом я видел достаточно. Всё примитивно и предсказуемо.

— Так, тебя влекут новые впечатления? — оглянулась она через плечо и смирила взглядом. Как мальчишку! — Или, может, новые победы, новые горизонты? Даже не знаю, стою ли я в действительности потраченных сил? — наигранно усомнилась Влада. — Не уверена, что сумею тебя чем-нибудь впечатлить.

— Я хочу забрать тебя, — снова шепнул Багдасаров. Предельно открыто. И, кажется, это откровение было неосознанным.

— Подозреваю, планируешь создать что-то новое, неизведанное и оттого особенно заманчивое, — высмеяла Влада все его… откровения. Неприятно.

Багдасаров натужно вздохнул.

— Интересно, когда-нибудь я смогу тебя удивить?..

— Словами? — хмыкнула она. — Это вряд ли. А вот поступками, боюсь, да.

Прозвучало двусмысленно. Или ему просто хотелось, чтобы эта двусмысленность осталась в памяти. В реальности же Влада не имела в виду ничего… хорошего. Влада на него не рассчитывает. Точка. Проигрывать он уже научился? Отлично! Пришло время отработать новый навык: глотать. Глотать те самые откровения, которыми все приличные люди привыкли давиться.

— Ничего не знаю, я планирую сделать тебя счастливой! — на пределе позитива заявил Багдасаров. Он тоже умел быть непробиваемым. Но Влада развернулась в его руках больше, уверенней, и взглядом бросила вызов.

— Дерзай! — выдала она с насмешкой, и Багдасаров широко улыбнулся.

— Что, вот так сразу?

— Ты уже год разминаешься, — пожала она плечами. — Не устал? Или реально рассчитывал получить письменное одобрение на решительные действия?

— Мне казалось, у нас взаимно, — мягко возразил он, оглаживая ладонями хрупкие плечи.

— Ты так ничего и не понял, Багдасаров, — проговорила Влада без медовых улыбок и без наигранного удовольствия. Строго, собрано и с каким-то горьким осознанием. — Я давно впустила тебя в свой мир. А ты отчего-то всё медлишь, всё тянешь. И совершенно не торопишься меня забрать. Зачем мне такой нерешительный муж?

— Да ещё и драться не умею, — с готовностью поддакнул Багдасаров.

— Как? Совсем не умеешь драться? А как же ты собрался меня защищать?

— Придётся что-нибудь придумать. Придётся что-нибудь изобрести, — осторожно заговорил он, а Влада вдруг взбрыкнула, встряхнула головой, глянула на него с подозрением.

— Не смей целовать меня!

— То есть ты тоже почувствовала, что к этому идёт? — торопливо вздохнул Юра, бросая совсем не осторожный взгляд на аккуратные губы.

— Багдасаров, я тебя предупредила!

Он кивнул неосознанно. И попутно удивился: зачем вообще говорить так много? Разве сказанного до этого недостаточно?

— А я тебя, как всегда, не послушал, — податливо рассмеялся он и всё же коснулся уголка её рта.

Целовать, прижимаясь грудью к её спине, было очень неудобно, но до невозможного соблазнительно. И выпрашивать ласку оказалось не в лом. Пусть думает, что хочет, а он для неё перекроит свою жизнь. Сворачивать горы не придётся — пусть стоят. А вот начисто разгромить привычный порядок и устой — это он запросто! А Влада пусть творит. И вытворяет тоже. Её крыльям нужен серьёзный размах. А что малышка улетит слишком далеко, он не боялся — якориться Багдасаров умеет.

На поцелуй Влада не отвечала. Совсем. Но и не отталкивала. Да и полноценного поцелуя, как такового, не случилось. Они просто немного… расширили рамки дозволенного. То же касание… только губами. И Влада старательно прислушивалась к реакции своего тела. К Багдасарову прислушивалась тоже, но с ним всё понятно. Его распирало от подкатывающего удовольствия. Причём, в отличие от обычной, практически привычной связи… конкретного места для этого удовольствия не находилось. Оно стремительно растекалось по телу, расходилось горячей волной, подкатывало к самому горлу и с сумасшедшей скоростью обрывалось вниз, словно в бездонную пропасть. А уже там разбивалось в пену и, точно пузырьки игристого вина, забивало мозг до отказа. Чистый кайф.

Пальцами Багдасаров коснулся её шеи. Осторожно, невесомо погладил, и едва удержался от стона, когда другого его запястья, что совершенно безвольно свисало, коснулась такая тёплая ладошка. «Включи мозг, Багдасаров, у тебя ведь две руки!» — будто подталкивала она.

— Это наглая провокация, — пересиливая приятную боль возбуждения, прохрипел Юра и положил свою ладонь на плоский живот.

Большой палец тут же вызывающе и дерзко провёл линию над резинкой её домашних брюк. По коже. А чувство такое, что острым лезвием и по самому горлу, так заиграл в крови шальной адреналин!

— О чём ты думаешь? — бесцеремонно отвлекла Влада, устроив затылок на его плече и требуя в плен опаляющий взгляд. Сопротивляться Багдасаров просто не захотел.

— О том, что мне не семьдесят… так волочиться за сладкой девчонкой.

— А о чём думаю я?

— Может, о том, что я, весь из себя продуманный, не распустил руки, как только представилась такая возможность?

— «Не распустил» — это недостаточно самокритично.

— Нет, я, определённо, держал себя в руках! — игриво возразил Багдасаров.

— Или меня…

— Ты маленькая зануда!

— А ты реально упустил возможность уложить меня в постель, — заявила Влада и демонстративно оттолкнула сразу обе его ладони.

— Ты гонишь! — бросил Багдасаров ей вслед, когда с балкона малышка тоже ушла. — Не ответишь?! — опасно рассмеялся он, после чего спрятал ладони в карманах брюк, качнулся на пятках и чертыхнулся под нос: — Чтобы я за ночь сожрал самого себя!..

Влада улыбнулась. Видеть этого Багдасаров не мог, но готов был печёнку поставить: Влада улыбалась! И новая роль ей понравилась очень. Но больше занимала всё же другая мысль: сегодня была разовая акция или в ближайшее время можно будет повторить?