Глава 53

Разница между правдой и ложью в том, что у правды нет свидетелей.

От остроты ощущений Влада сначала согнулась пополам, а совсем скоро присела прямо на пол! Голова неприятно кружилась, к горлу подступала пугающая тошнота. Затравленным взглядом она снова и снова разглядывала скупое убранство палаты.

— Но… не могло быть так! — тут же твёрдо кивнула она самой себе и, оттолкнувшись от пола ладошками, решительно поднялась.

— Ты помнишь, что мы были вместе год, а я утверждаю, что почти два, — подчеркнул Багдасаров, после чего шумно выдохнул и встал на ноги. — Ты помнишь, что я виноват, а я знаю, что правда гораздо шире, гораздо объёмнее.

— Ну, так, давай, расскажи мне свою правду! — брезгливо бросила Влада и скрипнула зубами. — Скажи, что не ты заплатил за искусственные роды, что не ты так старательно играл отчаяние, что не ты уверял меня, будто всё хорошо, хотя знал наверняка: это не так! Скажи! Давай! — посыпались из Влады искры безумия. — Ещё раз напомни, как сильно любишь меня, скажи, что хочешь вернуть, потому что… да, чёрт возьми, почему?! — разразилась она криком и взвыла в голос. — Разве ты имеешь право просить об этом?! — не понимая, что происходит, судорожно зашептала она. — Разве я могу вернуться, если совершенно точно помню, как желала тебе смерти?! — упрекнула и злобно рассмеялась.

Разве могла быть какая-то другая правда? Судя по лицу Багдасарова — да. Да! Влада смеялась беспомощно, зло, отчаянно. Ведь словно до сих пор чувствовала тяжесть пистолета, из которого выстрелила, чтобы уйти. И чувствовала, как страшно ей было в эту секунду. Было страшно, но она отключила все чувства, переступила через них, и наверняка сможет сделать это снова. И снова. И ещё!

Но одна лишь мысль, что Багдасарова вдруг не станет… одна эта мысль пугала её до дрожи, до потери пульса! Эта мысль возвращала на исходную в те самые минуты, когда Влада так хотела вернуться! Хотела!.. Много раз… Но страх остаться без него играл против правил и натягивал поводок, когда она садилась на поезд, в автобус, когда зависала перед трапом самолёта, чтобы вернуться к нему! Что она будет делать, если Багдасарова вдруг не станет?! Что будет делать, если однажды увидит, что его больше нет?..

Влада пошатнулась и опала, а Юра подхватил. Как обычно. Как делал всегда! Когда забрал к себе, и когда отпустил! Не потому, что ненавидел, а потому что любил. И она любила. Любила намного больше, чем он того заслуживал. И готова была простить. А вот потерять — нет!

— Ты ведь мне расскажешь? — расплакалась она, чувствуя себя мерзко, чувствуя себя жалко!

Но Юра не жалел, не боялся, не ненавидел. Он приехал, чтобы сделать её счастливой. Снова.

— С тобой что-то происходило, — начал Багдасаров очень тихо и предельно осторожно. Его голос звучал завораживающе красиво. — Что-то, что не могли объяснить ни врачи, ни… экстрасенсы, — фыркнул он и не удержал презрительный смешок.

— Ты ходил к экстрасенсам? — встрепенулась Влада, пытаясь разглядеть глаза Багдасарова, но в них завис самый настоящий штиль, и бывший пожал плечами.

— Я бы и к чёрту лысому пошёл, малыш… Хотя иногда казалось, что он уже давно поселился где-то в нашем доме. Тебе снились страшные сны, ты могла часами смотреть в одну точку, ты могла плакать и совершенно этого не замечать. Ответы на мои вопросы нашлись разве что у психиатра, но эти ответы мне не подходили.

— Я сумасшедшая? — сглотнула Влада, цепляясь за бёдра Багдасарова, а он накрыл её ладони своими, отогрел, и выгнутые напряжением пальцы расправились.

— Нет. Ты особенная. И ты очень любила свою сестру.

— Россказни экстрасенсов понравились тебе куда больше, — горько сглотнула она и неодобрительно покачала головой: что с людьми делает несчастная любовь?..

— Ты называла это простым и понятным словом «связь», а одна старая цыганка сказала, что между вами раскинута незримая нить. Ты сплела её, когда малышка только родилась. Такой магией обладают очень сильные чувства. В жизни девочки что-то происходило, и эта нить натягивалась, заставляя тебя реагировать.

— Ты поверил в эту чушь? — зачем-то фыркнула Влада, запрокинув голову к его лицу, но Багдасаров не поддержал, ласково улыбнулся.

— Я верю в то, что видел, и это было страшно, — заговорщицки зашептал он и глубоко нахмурился. — Ты разговаривала во сне, просилась и плакала. А потом билась в конвульсиях оттого, что не могла уйти к ней. Ты не знала, как управлять этой нитью, не понимала, что ваша связь действует в обе стороны. Теперь знаешь.

Влада промолчала. Она не хотела это обсуждать. Слишком тонкие материи. Слишком мало информации.

— Но тогда ты страшно паниковала. Я, признаться, тоже, и решение отправиться в больницу было общим. Не знаю, что повлияло в большей степени, но под присмотром врачей тебе становилось лучше. Ты неплохо спала, появился аппетит и желание выходить на улицу. Хороший знак. Ведь прежде ты будто ненавидела солнечный свет и бродила по дому, погружённому в полумрак.

Влада нахмурилась и присмотрелась к Багдасарову внимательнее. В её памяти это было каких-то два-три дня истерики, а он утверждал обратное. Смысл накручивать сейчас?.. Заметив её настойчивое внимание, Юра потянулся, чтобы легко коснуться губами губ, а после сглотнул.

— В тот день, когда всё случилось, была запланирована выписка. Врач обещала подготовить документы, а я ломал голову, как к твоему возвращению создать в доме атмосферу праздника. В последние дни ты будто стала бояться его пространства, мы подумывали над тем, чтобы вернуться в город, но… для малыша так важен свежий воздух. В общем, переезд откладывался.

— Ты уехал и оставил меня одну, — напомнила Влада, и Багдасаров охотно подтвердил.

— Доставщик цветов перепутал адреса, а когда стало понятно, что он окончательно заблудился и всё равно не успеет, я махнул рукой и уже ехал, чтобы забрать тебя.

— Ночью? — напряглась она, на что бывший безразлично передёрнул плечами.

— Вот-вот должны были подготовить результаты обследования. Вполне вероятно, что впереди нас ждал очень непростой разговор, а ты так хотела домой. Мне казалось, что объясниться там выйдет лучше… — пробормотал Багдасаров, давая понять, что такие мелочи, как время суток, в принципе не играли значения. Для него — нет. — Звонок врача застал меня на подъезде к клинике. Она несла какую-то чушь о внештатной ситуации, об осложнениях и просила не приезжать. Конечно же, я ускорился.

— Эти капельницы… и таблетки… — стиснула Влада челюсти и тут же попыталась выпутаться из объятий, а Багдасаров не стал держать. Теперь они смотрели друг другу в глаза, и обмануть было практически нереально. — Я видела документы!

— Врач настаивала на срочном родоразрешении. Пакет документов — что-то вроде стандартной процедуры. К тому моменту, как он заключался, у нас с тобой было в запасе целых восемь дней. И все эти восемь дней твой ослабленный стрессом организм поддерживали, а я молился о том, чтобы прогнозы врачей не сбылись. Верить в твои предчувствия мне хотелось больше.

Влада покачала головой и отстранилась.

— Ты всегда знаешь, что сказать. Подбирать правильные слова — это уже давно не просто работа, а врождённый талант! — недоверчиво кивнула она.

— Разница между правдой и ложью в том, что у правды нет свидетелей. Слышала такое? Моя звучит так. Такой она была! — подчёркнуто твёрдо объявил Багдасаров. — Когда я приехал в клинику, в палате тебя не было — увезли в операционную. Именно там я и застал тебя, извивающуюся, уже на столе. Ты кричала и билась в истерике. Ты просила помочь. Ты просила спасти. Но роды начались. И даже такому профану в этих вопросах, как я, было очевидно, что…

Багдасаров так и не закончил предложение. Даже его красноречие сломалось. Влада не моргала, боясь упустить… что? Фальшь? Или, наоборот, впитывая в себя все те эмоции, которые не рассмотрела в бывшем прежде? Разве ему было больно? Разве было страшно? В любом случае, именно сейчас Багдасаров не выглядел тем беззаботным любимчиком судьбы, которого она знала и обвиняла во всех смертных грехах. Сломленный и пустой. Совсем как и она.

— Наверно, в этот вечер я впервые в жизни почувствовал свою полную никчемность и беспомощность, — проронил Юра, и блеск его глаз будто дрожал. — А вот ты боролась, — улыбнулся он и осторожно коснулся костяшками пальцев её щеки. Влада даже не вспомнила отмахнуться. — Ты боролась так отчаянно, что в один момент я растолкал всех. Надеялся… Чёрт знает, на что я там надеялся! — разозлился он и взъерошил волосы пальцами, смял их, натягивая и приводя себя в чувства. — Но сделал только хуже. Ты уже никого не слышала. А потом сознания не осталось — только судороги. Ты лежала на грёбаном столе. Вся белая, с синими губами! И я вдруг подумал, что ребёнок такой ценой мне не нужен!

Багдасаров смотрел ей в лицо, а Влада не знала, что чувствует. Растерянность? Злость? Может быть, ненависть? Слышать подобные признания было странно. Видеть Багдасарова таким… уязвимым… ей прежде не приходилось.

— За некоторые мысли приходится платить очень дорого, малыш, — горько усмехнулся он. — Состояние удалось стабилизировать. Почти. Но до этого твои руки и ноги удерживали четверо здоровых мужиков и не могли удержать. А я, как самый бесполезный, пытался докричаться и завис в изголовье. Когда судороги усилились, именно мне пришлось держать твою челюсть. А после дрожащими руками я вцепился и в кислородную маску, чтобы ты могла дышать.

Багдасаров, словно отрицая эту свою слабость, неодобрительно покачал головой.

— Кровопотеря была страшная, — обречённо проговорил он и натужно вздохнул. — Когда всё закончилось, тебя без сознания отправили в реанимацию. А я слышал, как кричал наш сын, видел, как уже ему оказывают помощь, и ненавидел себя за те самые мысли. Ты оказалась права, — глядя в пространство перед собой, Багдасаров примерялся к каким-то мыслям. — Легко решать судьбы, когда никого не терял. Я понял это только тогда.

Влада обхватила руками плечи и притянула колени к груди. Смотреть на Багдасарова не получалось. Видеть его боль — всё равно, что ощущать свою собственную. И ему было больно. А она с чего-то решила, что Багдасаров железный…

— Я провёл в палате детской реанимации двенадцать часов, — вдруг признался он, и глаза снова… снова заблестели. Только на губах, которые будто не желали вспоминать то жуткое время, играла отвратительно кривая улыбка. — Я стоял над прозрачной кювезой и молился. А ведь до этого казалось, что ни одной молитвы не знаю. Ошибался! — с горьким смешком выдохнул он и неодобрительно покачал головой. — А ещё успел пожалеть, что у нас родилась не девочка. Девочки живучие. Девочка бы точно выкарабкалась, — сипло закончил он и крепко зажмурился.

Влада была уверена, что Багдасарову мешали слёзы. Именно слёзы сейчас выжигали его глаза.

— Из палаты сына я вышел уже седой — так сказали медсёстры. А ты не приходила в себя ещё сутки. И, знаешь, это даже хорошо. Я не хотел, чтобы ты проснулась слишком быстро. У меня бы просто не хватило сил, — решительно качнул он головой и снова замолчал. Влада смотрела за этим из-под полуопущенных ресниц и порой забывала, как дышать.

— Ты мог бы рассказать мне об этом, — вдруг вскинулась она, чему Багдасаров не в меру весело улыбнулся и с готовностью покивал.

— Мог бы. Да я и сказал. Много, много раз. Сказал сразу по приезде домой — иначе ты бы ушла в тот самый вечер. А потом повторил через неделю и через две. Когда ты швырнула мне в лицо заключение амниоцентеза, наверно, повторять пришлось трижды — ты отказывалась верить. И вот я повторял, ты соглашалась, и мы могли прожить в каком-то мерзком состоянии невесомости день, два, три. Ты бесилась, ненавидела меня. Ты громила дом, уничтожала посуду, технику, переворачивала мебель. Так происходило принятие. Дальше вроде как успокаивалась, и наша жизнь вполне себе походила на… на жизнь! А потом в твоей голове что-то переключалось, и всё повторялось.

Они смотрели друг другу в глаза и… возвращались. В свою жизнь, в ссоры и даже в «мерзкую невесомость». Влада тоже возвращалась. Воспоминания, будто из ниоткуда выплывали, чтобы стать безмолвными свидетелями.

— Однажды ты страшно напилась в какой-то дыре. Не представляю, как тебя туда занесло, ещё более смутно помню, каким чудом тебя там нашёл. Наутро ты сказала, что больше этого не повторится, а к моменту моего возвращения из офиса, выключила из памяти последний месяц нашей жизни, и вернулась в тот день, когда выписалась из больницы. Ты снова обвиняла меня.

Багдасаров пожал плечами и выдавил, вымучил улыбку.

— Человек может привыкнуть ко всему, — озвучил он неутешительный вывод. — Я вынужден был с этим согласиться, когда понял: уже давно привык к тому, что тебя периодически выбрасывает из реальности. Я привык, хотя и совершенно не представлял, с чем придётся столкнуться по возвращении домой каждый вечер. Ты могла петь и танцевать, а могла без предупреждения швырнуть в меня вазой или ножом. Мы могли увлечься бешеным сексом во всевозможных позах, а минутой позже собачиться из-за какой-то ерунды. Перемены настроения — обычное дело. Оставаться вместе было непросто, но я не представлял, что однажды случится так, что тебя в моей жизни просто не будет. Я этого боялся.

Багдасаров странно усмехнулся и обтёр лицо ладонью. Так тяжело, словно одним этим жестом можно сменить маску, стереть память или стянуть в узел сжигающие дотла эмоции.

— Но ты этого боялась больше. В те самые минуты, когда приходила в себя и осознавала, сколько всего наворотила, ты плакала и умоляла тебя не бросать. У меня и в мыслях не было такой глупости, но ты не верила. Попутно обвиняла меня в изменах, в предательстве, выгоняла за порог, а спустя минуту цеплялась за руки и вешалась на шею. Я, как обычно, клялся, что люблю только тебя. И ведь не врал. А ещё очень хотел верить, что однажды мы со всем этим справимся.

Багдасаров хватанул воздух ртом и вымученно улыбнулся.

— Тебе было очень больно. Но ты отказывалась понимать, что эту боль нужно было прожить! Эту боль нужно перетерпеть! Взять и отказаться не получится. Не получится вычеркнуть или забыть! А впрочем, ты не хотела. Ни забывать, ни отпускать, ни принимать… Будто в наказание за какой-то проступок, ты снова и снова переживала её, копила, концентрировала. А потом проецировала на меня. Но даже так… — Багдасаров напряжённо сглотнул, вскинул брови и неопределённо покачал головой. — Даже так было лучше, чем без тебя!

Влада не помнила этого. Наверно, «не помнить» было легче. Ну и она в какой-то момент тупо сдалась. Другого объяснения просто не нашлось, и пришлось давиться этим! Багдасаров продолжал.

— Так мы провели целый год. Сложный, мучительный. Этот год выпил все эмоции, он высушил нас двоих. На помощь специалистов надеяться не приходилось. После каждой консультации, после любой навязанной беседы «не наедине» ты замыкалась, а потом ненавидела меня будто в два раза сильнее. И бесконечно страдала. Я готов был забрать всю твою боль, да вот только ты не делилась! Держалась за неё зубами, будто за последний островок перед всемирным потопом. Ты срывалась — я тоже. Наверно, в последнее время всё чаще. Ты любила меня больше жизни, что же… я готов был отдать ровно столько же.

— Но ведь однажды всё изменилось, — не вспомнила, а догадалась Влада. Багдасаров замер и посмотрел будто сквозь неё.

— Не изменилось — закончилось, — поправил он и тут же пояснил: — В то время ты точно осознала, что произошло, когда и как. Спасительного забытья больше не наступало. Ты винила меня, но себя всё-таки больше. А ещё зачем-то вбила в голову, что должна уйти. Вот, правда… однажды!.. ты будто со стороны увидела, во что превратилась наша жизнь. Мы вымотали друг друга и совершенно точно не знали, как это исправить. И именно уйти от меня ты считала самым честным и правильным. Это решение зрело не день и не два. Оно вводило тебя в уныние, неизменно вызывало слёзы, но истерики стали тихими. Ты душила любые эмоции, надеясь, что я не замечу.

— А ты заметил? — проронила Влада, отчётливо понимая, как спазмом сдавило горло. От ответа Багдасарова зависело слишком многое, и он… он так жутко улыбнулся… а в чёрных глазах развернулся целый океан боли.

— Конечно, — совершенно легко отозвался Юра, не выпуская из себя ни капли, не позволяя тому самому океану расплескаться и обжечь её. — К тому же ты очень быстро во всём призналась. Всё объяснила, разложила по полочкам. Просто вызывающе разумно! Наша жизнь изменилась — это сложно было отрицать. Вот только эти перемены пришлись тебе не по душе. Ты хотела дать мне свободу! — не в меру весело хохотнул Багдасаров и вдруг закусил губу. — Причём, прямо так и сказала. А сразу после попросила тебя не торопить, — вызывающе хмыкнул он. — Я на это ответил, что никогда не отпущу и… Влада, ты даже представить не можешь, какое облегчение отобразилось на твоём лице. Просто груз с плеч! Ты обняла меня, от души… поблагодарила, — запнулся Багдасаров, даже сейчас борясь с желанием выписать Владе отрезвляющую пощёчину за те выходки. — Но этот новый заскок оказался сильнее здравого смысла. Ну и в один момент всё совпало. Желание, возможности и абсолютная уверенность в том, что поступаешь правильно.

— Трофим помог, — пожала Влада плечами. — Не думаю, что он готов был смотреть на то, как ты губишь себя.

— Трофим — молодец! — неожиданно зло хохотнул Багдасаров и весь подобрался. Влада тоже напряглась, но почему-то опасливо втянула голову в плечи. — Только помогать он никому не собирался. Он решил меня слить. Слить до того, как слухи, которые и без того заполонили мир бизнеса, расползутся окончательно. До того, как наша империя рухнет. Слабый предводитель должен уйти!

— Нет же… он…

— В твоих руках оказались документы, при помощи которых меня закрыли бы лет на двадцать! — сказал, как отрезал, Багдасаров, а Влада вытаращила на него глаза. — На самом деле отличная схема. Я оценил. Хитрый и расчётливый Трофим, как всегда, не учёл человеческий фактор. Он ошибся, отчего-то решив, что моя малышка — просто убитая горем жертва. Он подумал, что моя малышка не способна трезво оценивать ситуацию.

Багдасаров смотрел в её глаза и зло скалился. Влада ничего не понимала, но оказалась не в силах противиться его воздействию, внимательно и трепетно впитывала всё, что Юра готов был отдать.

— А что было на самом деле?

— А на самом деле он на своей шкуре убедился, что ни единого дня рядом со мной ты не провела зря. «Никому не верь», — озвучил Багдасаров один из законов, лежащих в основе успешного ведения бизнеса. — И прежде чем передать документы… прежде чем обменять их на глоток свободы для себя, ты всё хорошенечко изучила. Каждую бумажку! Каждую строчку! — намеренно выделил он и дерзко подмигнул. — И в итоге передала пустышку. Так сходу было и не разобраться, а у некоторых товарищей аж задница горела, так торопились меня закрыть.

Багдасаров вынужденно развёл руками, и приходилось ему поверить.

— Всё случилось слишком быстро. По сути, чёрные схемы были известны, оставалось только получить документальное подтверждение с подписью. Меня задержали в тот самый день, когда ты решилась сбежать. Отличился хорошо известный нам двоим следователь. В результате дело не дошло даже до допроса, а шмон в офисе до логического завершения. Ещё через час я знал, кто меня сдал. И, не поверишь, было очень интересно послушать, что по всему этому поводу скажешь ты.

— Мне просто нужно было время, чтобы уйти! — зачем-то вскинулась Влада, и с губ сорвались оправдания. Багдасаров, считай, и не отреагировал. Это вовсе не то, что он хотел услышать сейчас.

— Всё это совершенно не важно, — покачал он головой, отпуская с крючка напряжение, которое давно поджимало горло. — Я предлагаю тебе остаться. Вместе со мной, — шумно сглотнул он, потому что не уловил в лице Влады отклика.

Багдасаров не уловил, да она и его не чувствовала! И вот вроде всё сказано, карты раскрыты, но…

— Прости… — горько улыбнулась Влада и поджала губы. — Я больше не хочу, — прошептала она и решительно встала. — Если у тебя всё…

— А ведь я и забыл, что с тобой в принципе не бывает просто! — зло рассмеялся Багдасаров и даже голову запрокинул, рассчитывая, что так сможет избавиться от навалившейся усталости.

Она опасливо отступилась, но бывший и не думал нападать, преграждать путь, как-то задерживать. Он всё ещё надеялся договориться.

— Влада, а знаешь… я ведь десять лет не был дома! — эмоционально заявил он, но улыбался слишком широко, чтобы она смогла проникнуться. — Страшная мука! Но Гаяне сказала, чтобы без жены не появлялся на её пороге. А ты ведь знаешь, как сильно я люблю и уважаю свою бабушку!

Всё прозвучало, как шутка, до отказа наполненная горькой правдой. В глазах Багдасарова сверкали искры, а нижняя губа была зло закушена. Влада не помнила бывшего таким.

— Я люблю тебя, — всё ещё сдавленно посмеиваясь, напомнил он. — И я тебя не отпускаю, — проговорил Юра и сделал внушение взглядом. — Дальше твой ход, — предупредил Багдасаров и прошёлся по замкнутому пространству, которого вдруг оказалось слишком мало для двоих.

Именно поэтому он схватил Владу за грудки, сотрясая, и выдохнул в лицо:

— Нет! — подчеркнул ответ на её предложение, а Влада попыталась отбиться.

— Ты не сможешь заставить меня!

— И не собирался. По-прежнему рассчитываю уболтать! — совершенно по-доброму удивился Багдасаров и разжал кулаки.

Но, даже почувствовав свободу, Влада не торопилась отступаться, смотрела бывшему в лицо, ловила его запах, взгляд, дыхание… и сожалела. Сожалела о каждом своём отказе.

— Я не хочу продолжать, — повторила она, не позволяя эмоциям взять верх. Багдасаров небрежно отмахнулся и сделал вид, что согласен на любые условия.

— Вообще не проблема. Начнём сначала!

— А ещё не уверена, что сумею сохранить тот самый баланс, благодаря которому выгляжу и остаюсь вполне адекватной, — поделилась она опасениями, которые, в отличие от бессмысленных отказов, определённо, имели вес.

— Боишься жить?

— Думай, как хочешь.

— Вместе мы справимся.

— Даже пробовать не хочу!

— Всего сутки назад ты готова была уехать со мной и на моих условиях, — напомнил бывший, но вместо того, чтобы согласиться, Влада выкрикнула очевидное:

— Чтобы сохранить твою жизнь!

— Сейчас тебя это уже не заботит? — с крайне озадаченным видом уточнил он. — Или серьёзно считаешь, что то жалкое существование, которым я тешил себя последние десять лет, реально придётся мне по вкусу уже завтра? Серьёзно так считаешь?

— Я считаю, что оказаться как можно дальше от меня тебе будет безопаснее! — вызверилась она.

— Да с чего бы?! — хмыкнул бывший, словно издеваясь. И даже руки раскинул, предлагая бросить в него ту самую правду, которая так больно жгла внутри.

— Я стреляла в тебя, Багдасаров.

Горло сдавило, и напомнить о страшном выборе Владе пришлось хриплым шёпотом.

— Я стреляла в тебя. А сейчас очень боюсь, что однажды мои мозги снова вытекут, и далеко не факт, что в следующий раз тебе повезёт больше.

Юра нахмурился и недоумённо вскинул брови.

— А ещё я тебя предала. Чтобы выторговать собственную шкуру. Разве такое можно простить?