Глава 28. Игорь

Домой прихожу, только чтобы принять душ и переодеться. А еще покормить вечно недовольного Моцарта. Пару часов сплю, чтобы хоть немного восстановить, силы и обратно на работу. Крыша едет уже, но пока Эмма здесь, я не могу не быть поблизости. Не отпускает ощущение, что, как только она выпишется, больше я ее не увижу. Все понимаю, уже не претендую, но все же ловлю жалкие крохи ее внимания, как одержимый. Переодеваюсь у себя в кабинете и делаю кофе, чтобы немного взбодриться. Вообще у меня выходной, но я хочу быть здесь. Отпиваю из кружки и откидываюсь на спинку кресла. Немного посижу и пойду на обход… Стук в дверь нарушает планы. – Можно? – В кабинет заглядывает Елизаров. – Да, Вань, заходи, – поднимаюсь ему навстречу. Пожимаем руки. – Ты просил заключение, – передает мне бумагу. – Спасибо. Верну. Он уходит, а я сажусь за стол и читаю версию патологоанатома. Бегло прохожусь по строчкам, сбиваюсь и возвращаюсь к началу. Дышать становится тяжело, а грудь словно сдавливает. Читаю еще раз и не верю. Не может быть, что все так просто и банально. А главное, настолько редко, что почти не встречается в современной практике. Разные группы крови. Конфликт. Но как такое возможно? Откладываю заключение и открываю медкарту Эммы. У нее первая, у Виталия тоже первая. Никакого конфликта быть не может. Это какая-то ошибка. Проверяю данные на ребенка. У него третья. Бред! Вскакиваю на ноги и меряю шагами пространство. Глаза мечутся от документа к документу, мозг лихорадочно ищет решение, а сердце громко бухает в груди, раньше всех осознавая патовость ситуации. У отца ребенка может быть только третья или четвертая группа. У меня четвертая… Это мой сын… Падаю на кресло и сжимаю стол так, что белеют костяшки пальцев. Внутри клокочет ярость и ищет выход. Мышцы напрягаются до предела и болезненно ноют, но я не обращаю внимания. То, что творится в душе, гораздо больнее. Сын. Мой сын. Его больше нет… – Твою мать! – не сдерживаюсь и резко откидываю стол в сторону. Он врезается в стену и глухо ударяется. Все, что лежало на нем, разлетается по кабинету, но легче не становится. «Я не смог спасти собственного ребенка» – бьется болезненно в мозгу. – Сука! – цежу сквозь зубы и падаю на колени. – Почему ты мне не сказала? Почему сделала это с нами? Зарываюсь пальцами в волосы и стискиваю что есть силы. Как же так? Глухо рычу, как раненый зверь, и качаю головой. Это же несправедливо! Не должно быть так! Злость ослепляет и притупляет все другие чувства. Стискиваю кулаки и луплю по полу. Потом еще раз и еще, пока кожа на костяшках не трескается. Боль немного отрезвляет и приводит в чувство. Упираюсь лбом в пол и прикрываю глаза. – Эмма, ну зачем ты так… И что теперь делать, вообще не понятно. Нашего сына больше нет. А я не понимаю, что чувствую. В одно мгновение я обрел его и сразу потерял. Слишком быстро, чтобы осознать, но в то же время достаточно, чтобы полюбить всем сердцем. Я никогда не хотел детей, точнее, не задумывался об этом. Дети – отчасти моя работа. Как-то само собой разумеющееся. Первый раз я серьезно взглянул на ситуацию, когда узнал о беременности Эммы. Сразу появилась горечь от того, что не от меня. Я бы хотел от нее ребенка? Не знаю, но точно не вот так! Срываюсь и иду к Эмме в палату. Зачем? Сам не очень понимаю. В глаза ее посмотреть хочу. Вхожу без стука и замираю на пороге. Она кормит малыша грудью и сюсюкается с ним. От этой картины внутри все обрывается, а кожа покрывается крупными мурашками. Эмма видит меня и торопливо прикрывается. – Что ты себе позволяешь? – Голос звучит возмущенно, но в то же время мягко. Смотрю на нее и понимаю, что не могу сказать правду. Ни за что не разрушу ее жизнь, как она разрушила мою. Как бы ни было больно мне сейчас, ей я не хочу причинять страдания. Пусть все остается как есть… Во мне нет ненависти. Растерянность. Непонимание. Даже отчаяние в какой-то степени, но не ненависть. А еще я остро чувствую свою вину в произошедшем, и это придавливает плечи к земле. Но это уже мой крест, и мне его нести. – Воронцов, ты зачем пришел? – Эмма грациозно, насколько позволяет положение, поднимается на ноги. Перекладывает ребенка в люльку, запахивает халат и поворачивается ко мне. – Как вы себя чувствуете? – говорю первое, что приходит в голову. – Это все, что ты хотел узнать? – Усмешка трогает ее губы. – Да. – Все отлично, – небрежно ведет плечами. – Готовлюсь к выписке. Уже завтра. На третий день… – Я рад, – выдавливаю дежурную улыбку. – Счастливого пути. Разворачиваюсь и иду к двери. – Игорь, – окрикивает меня Эмма. Оборачиваюсь и смотрю в глаза. Напряженно и жестко. Ну же, расскажи мне правду. Давай! – Все хорошо? – лишь уточняет она, а меня внутри разрывает на тысячи осколков. – Охуительно, – сжимаю руки в кулаки. – Счастья тебе и твоей семье. Ухожу не оборачиваясь. В груди полыхает такое пламя, что потушить просто нереально. Образ Эммы с ребенком на руках так и стоит перед глазами. Все могло быть иначе. Если бы я не струсил. Если бы я проверил. Если бы не дал ей уйти. Ничего уже не изменить и не исправить. Смерь расставила точки. – Игорь, подожди. – Ольга ловит меня в коридоре. – Нет меня, – небрежно отмахиваюсь и прохожу мимо. – Что случилось? На тебе лица нет. – Подменить меня сможешь? – останавливаюсь и все же смотрю на нее. Работать в таком состоянии я смогу вряд ли. – Без проблем. Точно все нормально? – Оль, не сейчас… Прохожу мимо нее к себе в кабинет. Здесь полная разруха, но мне плевать. Нахожу нужные бумаги, переодеваюсь и спускаюсь. Виталий спешит к жене и сыну. К моей жене и моему сыну. Меня аж подкидывает от ярости. В его руках цветы, а я едва сдерживаюсь, чтобы не втащить ему. Просто так, за то, что стал невольным участником всей этой драмы. Прохожу мимо, даже руки не подаю. Куда я? Да хрен его знает. Куда-то, где можно будет дышать. Сам того не замечая, приезжаю на набережную. Туда, где мы в первый раз гуляли с Эммой. Так это было давно, кажется, в прошлой жизни… Хочется напиться и забыть обо всем, что случилось. Но я не могу. Не сейчас. Мне нужно еще столько всего сделать, чтобы забрать тело сына и похоронить его как полагается. Ванечка… Воронцов Иван Игоревич. Пусть так и напишут на табличке. На следующий день Эмма выписывается из роддома, а я в это время хороню нашего сына. Один. Никого нет рядом. Никто не знает, а я не хочу делиться своим горем. Еще вчера я не знал о существовании сына, а сегодня меня переполняет горечь утраты. От него остался лишь небольшой холмик влажной земли и деревянный крест. А я словно сломался. Внутри пустота, не осталось ничего. Только тупая боль и горечь одиночества.