Глава 31. Игорь

Остаюсь в кабинете один и без сил опускаюсь на диван. Зарываюсь пальцами в волосы и смотрю в одну точку. Это пиздец. Всему и всем. Как теперь вырулить с наименьшими потерями? Да никак. План с треском провалился. Безусловно, я предполагал подобный исход, но всеми силами надеялся, что пронесет. Так хотелось, чтобы Эмма жила в счастливом неведении. Не повезло. Не представляю, как все это теперь вывозить. Хотел как лучше, а получилось как всегда. Идиот… Глухо рычу, взъерошиваю волосы и иду переодеваться. – У себя? – Елизаров заглядывает в кабинет. – Ухожу уже, – отзываюсь небрежно, раскидывая по карманам нужные мелочи. – Я быстро. – Он все же входит и прикрывает за собой дверь. – Эмма заходила? – Да. – Разобрались? – Нормально все, – хмурюсь недовольно и иду к нему. Подставил я коллегу. Не хотел, чтобы так вышло. – Ладно, удачи. – Иван ободряюще хлопает меня по плечу. – Спасибо. Не помешает… Расходимся. Спускаюсь на улицу и закуриваю. Жадно затягиваюсь, до головокружения, и выдуваю струю дыма в воздух. Мельком осматриваюсь. Эмма в моей машине на пассажирском. Обняла себя ладонями и смотрит прямо перед собой. Больно видеть ее такой. Но еще больнее от ситуации в целом. Нельзя демонстрировать слабость. Ей это точно не нужно. Да и мне тоже. Запечатываю эмоции глубоко внутри и иду к Эмме. Боль волнами расходится от нее и бьет в меня, безжалостно резонируя. Сжимаю зубы и выкидываю окурок в сторону. Сажусь в машину. Эмма даже не оборачивается, лишь сильнее стискивает себя и поджимает губы. От ее реакции меня колбасит. Между нами до сих пор глухая непреодолимая стена. Она стала больше и мощнее. Хочется обнять, прижать к себе и попытаться облегчить страдания. Поделить пополам и исцелить душевные раны любовью. Но не позволит. Я слишком явственно чувствую ее отторжение и оттого злюсь еще сильнее. С места срываюсь резче, чем хотел, и немного сбавляю скорость. Ни к чему мои психи. Надо успокоиться и приготовиться к встрече с сыном. В салоне гнетущая тишина. Давит на нервы. Сжимаю руль сильнее и концентрируюсь на дороге. Столько всего хочется сказать Эмме, только все это не имеет смысла. Она не услышит. И не поймет. Еще не время. Паркуюсь около кладбища. Смотрю на центральный вход и никак не решаюсь сделать то, для чего привез сюда Эмму. Это тяжело. Невыносимо. Но я должен закрыть этот гештальт, иначе она так и будет верить, что наш сын жив. Верить и надеяться. Нет ничего хуже ложной надежды. – Пойдем. Выхожу первым и прохожу к кованым воротам. Не оборачиваюсь. Даю Эмме время взять себя в руки. Тяжело приезжать сюда. Рана еще слишком свежа и кровоточит. Иду неспешно по асфальтовой дороге и слышу цокот каблуков за спиной. Эмма идет за мной. Напрягаюсь и превращаюсь в радар, считывающий эмоции. Эмма потеряна, походка не твердая. Но руку помощи не примет. Даже не пытаюсь. Останавливаюсь около небольшой временной оградки и невольно задерживаю дыхание. Могила сына… Крест деревянный. Табличка «Воронцов Иван Игоревич», дата рождения совпадает с датой смерти. Судорожный всхлип за спиной. Оборачиваюсь. Эмма стоит, зажав рот ладонями. Глаза наполнены слезами, но они не текут наружу. Разрушают изнутри. У нее истерика. Самая настоящая. – Нет, нет, нет, – шепчет она как мантру и качает головой. – Эмма, посмотри на меня, – хватаю за плечи и чувствую, как ее трясет. Буквально колотит, как в лихорадке. Взгляд пустой, расфокусированный. Она меня не слышит и, вероятно, даже не видит. – Да очнись, – встряхиваю за плечи. Эмма переводит на меня взгляд и смотрит так, что кровь стынет в жилах. С ненавистью. Отталкивает и проходит к могиле. Опускается на колени, проводит ладонями по холодной земле. Обнимает и гладит небольшой холм, под которым находится наш сын. Эмма рыдает, громко всхлипывая и что-то приговаривая. Зрелище не для слабонервных. Внутри все сжимается. Я и сам едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Но самое страшное, что даже помочь не могу. И поддержать тоже. Ничего. Вынужден стоять в стороне и наблюдать. – Как это возможно? – Она оборачивается и смотрит на меня. – Почему? – Конфликт. – Голос предательски срывается, но я быстро беру себя в руки. – У меня четвертая группа. – Ненавижу… – шепчет Эмма и мучительно прикрывает глаза. – Как же я тебя ненавижу. Каждое слово, как кислота, попадает прямо на сердце и оставляет ожоги. Но я даже не пытаюсь защититься. Позволяю ей все. Пусть кричит, ругается, бьет меня. Все что угодно. Я выдержу. Но Эмма холодная и отстраненная. Словно застывшая статуя. Поднимается на ноги и как ни в чем не бывало отряхивает землю с юбки. Ну и выдержка. Я бы так не смог. – Уходи, как обещал, – снова обескураживает. – Исчезни из моей жизни и больше никогда не появляйся. Смотрит в глаза. Взгляд долгий, прямиком в душу. Леденит и лишает воли. Стою, как громом пораженный, и не могу пошевелиться. Внутри словно умирает все. Вымерзает, не оставляя ничего живого. Эмма вытирает слезы и уходит, гордо выпрямив спину. А я просто смотрю ей в след, не в силах двигаться. Жизнь разлетается вдребезги. Все. Назад дороги нет. Вообще никуда нет дороги. Смотрю на хмурое небо и так хочется заорать от безнадежности и безысходности, но я лишь сжимаю крест сына и ухожу. Исчезаю, как она и просила. Надеюсь, ей станет лучше…