Глава 7

ИЛЬЯ

Там, на улице, утро, весь остров скоро проснется.

А здесь в углу домика полутемень, солнце не дотягивается. Стоим рядом, она тяжело дышит. Вжимаю в ее в бревенчатую стену, смотрю в лицо.

Ее губы приоткрыты, глаза расширены.

Она не дергается, не вырывается, чего-то ждет. Шевелит ногами, шорты я сдернул, она лишь в прозорачных трусиках осталась.

Сдавливаю полуголую ягодицу, наклоняюсь.

- Перестань, Илья, - она морщится. Руками упирается мне в грудь. Сжимаю сильнее, пальцами впиваюсь в кожу, и Ира отталкивает меня. - Хватит, я сказала!

Заткнись. Просто заткнись, мне тоже наорать на нее хочется, но я молчу, разворачиваю ее, затыкаю рот ладонью. Смотрю на октрытую дверь ванной и тащу ее туда.

Она мычит мне в руку, что-то сказать пытается. С трудом передвигает ногами в скатавшихся шортах. Толкаю ее в душевую кабину, поворачиваю ручку, и с потолка холодным потоком обрушивается вода.

- Ты больной! - кричит она, и мечется между стеклянными стенами, сдирает шорты и комкает, бросает в меня. - Ты...ненавижу тебя!

Спокойно настраиваю температуру, кошусь на нее.

Белая майка вымокла, облепила тело. Голая грудь просвечивает, соски торчат. Светлое кружево белья оттеняет оливковую кожу, узкие бедра, стройные ноги, она в кедах стоит, топает, разбрызгивая в стороны воду.

Мне жарко.

Я неделю терпел, с того утра в парке.

Загораживаю дверцу, не давая проскочить мимо меня, сбежать. Расстегиваю рубашку.

- Илья...- Ира осекается. Вода стекает по ее лицу, она моргает мокрыми ресницами. - Не надо.

- Чего не надо? - сбрасываю мокрую рубашку в угол. Берусь за ремень брюк. Чувствую, как она смотрит, жжет взглядом. Мой уродский шрам, растянутый от плеча до запястья почти, я никому не показывал.

Она первая.

Брякаю пряжкой. Встряхиваю мокрыми волосами, поднимаю голову. Глаз от ее лица не отвожу, бледного, с красными губами.

Снимаю брюки вместе с трусами.

- Только подойди, - ее голос севший, хриплый, кабина маленькая, один широкий шаг - и я рядом.

И я подхожу.

- Выпусти меня отсюда! - она срывается на истерику.

Хватаю край ее майки и тяну вверх, она звонко бьет меня по рукам, во все стороны сыпятся мелкие брызги.

- Ира, - с силой дергаю ткань и разрываю, стягиваю лохмотья майки с ее плеч, убираю налипшие черные волосы. Взглядом впиваюсь в круглую вздымающуюся грудь с темными сосками - и меня кроет, крышу рвет, - я все равно это сделаю, - наклоняюсь и втягиваю в рот сосок, твердый, как камешек, прикусываю зубами.

Она покачивается, спиной врезается в стену. С глухим стоном цепляется в мою макушку, ртом вдавливает в свою грудь.

Тисками зажимаю ее талию, жадно целую горячую кожу в каплях воды, все кончилось, но это осталось -  черное желание, больная жада, и она не денется никуда, себя не изживет, она будет.

Отрываюсь от нее, в пальцах сдавливаю подбородок. В черных глазах вижу свое отражение, перечеркнутое словно, она хочет, но не признается, прячется за фальшивой семьей, и это знание добавляет мне злости.

За бедра разворачиваю ее, стягиваю с нее мокрые трусы. Удерживаю одной рукой и направляю член.

- Не надо! - она орет, ее голос сплетается с шумом душа, она заводит руки назад, отталкивает меня.

Ладонью давлю ее голую узкую спину. Распухшей головкой упираюсь в мокрые складки, скользкие и горячие, и она замирает, сопротивляться перестает.

- Не надо? - повторяю. Медленно раскрываю ее, в ее пекло погружаю головку. В ушах шумит и перед глазами плывет все, от нетерпения потряхивает, ответа ждать не могу и рывком толкаюсь в нее.

Одним движением прошиваю ее, ладонями она бьет по стеклу, и дугой выгибается, обхватываю ее грудь и ртом ловлю капли воды, падающие с потолка.

Хочу чтобы вот так, каждое утро, каждый месяц, из года в год, до конца.

Стоим и дышим, я в ней, она туго обхватывает меня, тихо всхлипывает.

- Что ты сделал.

Она моя, но замуж вышла, за другого, у меня сейчас прав на нее нет, как помешанный, веду ладонями по голому телу и с силой сжимаю бедра, выбиваю из нее вскрик.

- Тебе же нравится, - со злостью толкаюсь в нее, и она покачивается, влетает в стену. Выхожу и с ожесточением бьюсь снова, проталкиваю себя в нее, до упора, до искр из глаз. - Нравится со мной трахаться, да? Говори.

Двигаю бедрами, тараном внутрь долблюсь, она кричит и содрогается, хватается за мои руки. Черные волосы разметались по спине, она в моей власти вся, но это лишь с виду, я раб, беру желаемое, послав к черту расплату.

Я ведь люблю ее.

Как безумный.

Слышу ее голос, он срывается. Она просит еще. Сильнее трахать ее.

Это беспамятство.

И нет возврата.

Удерживаю ее за шею и вколачиваюсь, наваливаюсь на нее и целую волосы, я убью ее.

Но не отдам.

ИРА

Вода с перебоями, то горячая, то холодная, и этот контраст не приводит в чувство, сейчас случилось такое, чего не исправить.

Илья замедляется. Тяжело дышит, стоит не двигается, обнимает меня. Ощущаю его в себе. Осторожно отклоняюсь, выпуская, и он выскальзывает. Поворачиваюсь в его руках. Налетаю на приоктрытые губы. И на поцелуй отвечаю, голым телом вжимаюсь в его грудь, обнимаю за шею.

Так нельзя делать.

Но у меня острая, крайняя необходимость.

Его руки мнут и тискают, не дают отодвинуться, вода льется на нас, в груди заходится стуком сердце.

И к нему другой стук примешивается, настойчивый, все громче - удары по двери.

Илья тоже это слышит.

Отрывается от моих губ и ладонью вытирает мокрое лицо. Выключает воду, шум стихает. И теперь отчетливо слышно - кто-то барабанит по двери домика.

Никита проснулся, точно.

Пришел, а тут...

У меня подкашиваются ноги.

Смотрю, как Илья встряхивает промокшую рубашку, с трудом натягивает ее на себя и выходит из ванной.

Я голая, и дрожу вся. Под ногами валяются разорванная майка и трусики, шорты, комком в углу кабины.

Срываю махровый белый халат с крючка и выглядываю в комнату.

Снаружи долбят по двери, не останавливаясь. Илья застегивает брюки, брякает ремнем, смотрю на его спину в облепившей белой рубашке, и меня трясет, вспоминаю шрам на его руке, и понимаю - он не врал тогда, он, правда, пытался отцу помочь, а я не поверила.

Ведь он такого наговорил про него, никто бы на моем месте не поверил.

- Ира! - рявкают снаружи. - Я знаю, что ты там!

Это не Никита.

Это Олеся.

Ее голос хриплый после сна и ночных посиделок, она там рычит почти.

Хочу попросить Илью не открывать, забрать меня отсюда, куда-нибудь, неважно, мне здесь оставаться нельзя, не будет у нас с Никитой никакой семьи.

Но я молчу, выдавить из себя эту жалкую просьбу не могу.

А Илья сдвигает в сторону защелку.

Отступает на шаг, и дверь распахивается.

Олеся столбом замирает на пороге.

Знала, наверняка, кого здесь застанет, и все равно, хлопает слипшимися ресницами и смотрит на мокрого Илью. Она даже не умылась, проснулась и прибежала, под глазами комки туши, лицо припухлое, длинные и тонкие светлые волосы не в привычном хвосте, а взъерошены, пушатся.

- Ну, это уже перебор, - она переступает порог.

Замечает меня, в халате и кедах, и на секунду теряется.

- Что вы тут делали? - вопрос звучит глупо и неестественно, напряженно, ее глаза сверкают, она зыркает на заправленную постель.

Илья оглядывается на меня. И в глазах спокойствие, оно с безразличием граничит, у него на лбу это написано - плевать ему.

Он снова смотрит на Олесю.

А я на его спину в мятой рубашке.

- Ничего не делали, - говорит он устало. - Трахнул я ее только что.

Он обходит Олесю и скрывается на крыльце.

Стоим обе с открытыми ртами.

Поверить не могу, что он такое сказал. Так просто, словно погоду обсудил. Так бесстыдно выложил все.

И ушел.

Молчу.

Солнце раскрашивает порог, там на улице жара, очень светло и птички поют, райское место, вчера мне и в голову не пришло бы, что выходные закончатся так.

Трахнул он.

Он сам эту игру начал, и вот - сам же устал.

- Ясно, - цедит Олеся. Тихо прикрывает дверь. Поворачивается ко мне. Оглядывается в номере, смотрит на раковину в углу, со сброшенной туда грязной посудой, оставшейся после ужина, со звоном ворошит столовые приборы.

У нее лицо восковое, она на безумную похожа, словно не соображает, что делает, и мне вдруг страшно становится.

- Олесь, - делаю шаг к ней.

- Ясно, - заторможенно повторяет она и выхватывает из раковины тарелку с остатками мяса. - Трахнул он тебя, значит.

Она замахивается и швыряет тарелку.

- Эй, - от неожиданности прикрываю голову руками и приседаю. - Ты совсем рехнулась?

Посуда бьется об стену позади меня, Олеся хватает стакан.

- Я рехнулась? - она идет на меня, и я пячусь, она криво усмехается, в белоснежной улыбки будто клыки мелькают. - Куда пошла, Ира? Стой, дрянь.

Шмыгаю в ванную и с грохотом запираюсь.

Она ненормальная. У нее крыша поехала.

Раздается звон - в стену полетел стакан.

- Ты в себе, вообще? - кричу из ванной. Кусаю губы. - Олеся!

- Еще раз к нему полезешь - я тебя пришибу, поняла? - орет она, и чем-то брякает, крушит домик. - Тебе чего не хватает, сука? Никиты мало, - то ли вилкой, то ли ложкой она стучит по двери. - Только подойди к моему мужу!

- Он тебе не муж! - выкрикиваю в ответ и двигаю защелку, лишь сейчас по-настоящему осознаю, что он женится через неделю, и это не шутка, он женится...

На другой.

Распахиваю дверь.

И тут же, с размаху, по лбу мне прилетает стальной поварской ложкой для соуса.

Олеся замахивается еще раз, я закрываюсь рукой, плечом толкаю ее с дороги.

- Олеся, - звучит его ровный голос с порога, и она оборачивается.

Смотрю на высокий, подсвеченный солнцем силуэт в дверях.

Он переоделся в сухое, стоит, сунув руки в карманы, навалившись на косяк.

- Успокойся. Иди сюда, - зовет он.

Она молчит. Побелевшими пальцами сжимает ложку.

- Ты поняла меня? - шипит и швыряет ложку мне в лицо, берется за ручку и перед моим носом хлопает дверью.

Остаюсь в ванной и потираю лоб. Слушаю их негромкие голоса по ту сторону, они отдаляются. Он уводит ее.

Она с другой женщиной драться готова, но не отдавать. Права свои заявлять, угрожать.

Она влюблена, кажется, по-настоящему.

В моего Илью.