Глава 8

полгода назад, декабрь

ИЛЬЯ

На улицу она вылетает как была, без куртки.

Началась метель, ветер воет, закручивает снежинки.

- Ира, - хватаю ее за руку. - Стой.

Она разворачивается и замахивается.

Стою и терплю пощечины, лицо и так разбито, она лупит ладонью, по запекшимся ссадинам, и кожа влажнеет. Это снова кровь, или снег, может, и слезы, она плачет.

Может, я тоже.

- Ты же врешь, да? - спрашивает она, переводя дыхание. - Это шутка. Папа дома.

У нее в кармане играет телефон. Мать звонит, а она трубку боится взять, ей страшно, что я правду сказал.

И лучше бы я психопатом оказался, вздумавшим так шутить. Но была авария, и машина горела. В руке от плеча до запястья ноющая боль, мокро.

- Я его пытался из машины вытащить, - в носу щекотно, и на губах привкус железа. Вытираю лицо. - Она загорелась. И дверь заела. И моя куртка загорелась. Меня оттащил кто-то, я не знаю. Ира...

- Закрой рот! - выкрикивает она. В голосе слезы звенят, ледяной ветер треплет ее волосы, швыряется в нее снегом. - Я домой, - она скользит, едва не падает, от моей протянутой руки отшатывается.

Несется на выезд со двора.

- Любимая, - нагоняю ее на освещенном проспекте. Полночь, буран, машин почти нет. - Ты заболеешь, - стягиваю куртку, не помню чья она, как оказалась на мне.

Набрасываю ей на плечи и смотрю на обгоревший, в черных лохмотьях, рукав свитера.

Была авария, и был пожар.

- Забоелею? - она размахивает руками и голосует, куртка валится ей под ноги. Черные волосы растрепаны, она подскакивает на месте, ее всю трясет. - Я еду к маме. Нет, в больницу. Он поправится.

- Он не поправится, Ира.

Она не слышит меня, блестящие дорожки слез на ее щеках льдом становятся, она моргает ресницами в снежинках и щурится на дорогу.

На нас несется белая иномарка.

За руку оттаскиваю Иру с дороги.

Машина сбрасывает скорость, сворачивает, тормозит неподалеку от нас.

- Да хватит, Илья! - она вырывается, пытаюсь прижать к груди, она не дается. - Не трогай меня!

Хлопает дверь, и на улицу выходит Андрей.

Смотрю на друга. Он в одном костюме, без галстука, равняется с нами и потирает руки на ветру.

- Сказал, да? - он смотрит на Иру, и я вспоминаю.

Там, на светофоре, мы вместе были, я ему звонил, кажется, и он приехал, и это его куртка, под ногами у Иры валяется.

- Вы как? - друг ежится, отмахивается от летящего в лицо снега. - Помощь какая-то нужна? С похоронами там...

Ира к месту примерзла, замороженно пялится на него и молчит. В кармане у нее разрывается телефон.

- Нам надо куда-то, - оглядываюсь по сторонам, в больницу или к матери ее ехать, сам не знаю, и мысли путаются, цепляюсь за то, что помню. - Ты пил?

Ведь был корпоратив перед новым годом, на который я не поехал, я посрался с Андрюхой и рванул к Ире в институт, а потом мы вместе за вещами.

А потом.

Была авария, и машина горела.

- Ну пил там, да, - Андрея передергивает, - черт. Холодно, сука. Поехали, куда вам надо?

- Мне надо к отцу, - отмирает Ира и делает шаг к машине Андрея.

- Ира, нет твоего отца, - хватаю ее и встряхиваю за плечи, заставляю смотреть на меня, - это несчастный случай.

- Андрей, отвези меня, - твердит она. - Папа ждет.

У нее шок, у нее отрицание, я знаю, но помочь ей ничем не могу, меня самого накрывает.

- Ира! - как куклу трясу ее, - твой отец в морге!

- Ты его убил? - она вырывается, царапается, отталкивает меня. - Ты специально? Ты ему смерти желал, и...

- Он бы всё равно сдох! - выплевываю ей в лицо. - И я рад! Рад!

Она взвизгивает, так пронзительно, что у меня уши закладывает, рвется из моих рук, ее заносит на дорогу.

Кратко и громко грякает полицейская сирена. Ира налетает на капот бело-синей машины, видит полицейского за рулем и молотит ладонями по капоту, призывая их выйти.

Они и сами, поправляя фуражки, выбираются на улицу. Хмурятся на нас, без одежды, в метель, устроивших скандал на дороге.

А меня уже несет.

- Давай, заяви, что я твоего отца убил, давай, - впервые смотрю на нее и ненавижу, он умер, но я остался, зачем она так со мной, я хотел помочь ему, обо всем забыл, я тащил его из машины, ведь она его любит.

- Вы гашеные что ли? Бухие? Обдолбались? - перечисляет варианты мент и пинает ботинком брошенную куртку. - Чья?

- Посадите его в тюрьму, - просит Ира.

Отстраненно наблюдаю, как они переглядываются, как один подходит ко мне, и толкает к машине.

Оглядываюсь - Андрюхи уже нет, и тачки его тоже, я даже не заметил, как он свалил.

У меня требуют все выложить из карманов, меня обыскивают. Второй замер рядом с Ирой, готовый схватить ее, если побежит.

Она и шага сделать не сможет, в ее кармане попсовой музыкой не прекращая звонит телефон. Она не берет трубку.

- Куртка.

Поднимаю куртку и швыряю на капот.

Мент обшаривает карманы. Сдвигает густые брови. Кивком подзывает к себе напарника.

Они оба смотрят на что-то, я не сразу понимаю, в свете фонаря поблескивает фольга. Пакетик.

- Это что? - они поворачиваются на меня.

- Не знаю.

- Никто не знает, а в тюрьму садятся.

Они оба одинаково ухмыляются, и до меня доходит - Андрей что-то употребляет, это его пакетик,  но мы в последние месяцы из-за Иры видеться перестали, я к нему с заботой о здоровье не лез.

- Это не мое, - стряхиваю снег с волос.

- Все так говорят, - один из них подходит ко мне, жестким взглядом изучает лицо. - Ты морду свою в зеркале видел, обдолбдыш? И девка тоже, да? - он оборачивается на Иру. - Вмазались чем-то?

И тут она кивает.

Спокойно смотрит на меня и заявляет:

- Да-да. Это его. Он торгует. И мне пытался эту отраву продать. Арестуйте его. И посадите в тюрьму. На сто лет. Пожизненно. Пусть он там сдохнет.

Я оглох, ослеп, все разом, никогда она такого пожелать мне не могла, но она сказала.

- Любимая, - зову ее, все еще верю во что-то, в обман слуха, все еще зубами цепляюсь в надежду, что вот сейчас она бросится ко мне со слезами, я ее к себе прижму, мы останемся вместе. - Что ты делаешь, Ира.

- Пошел, - сзади, тычками по ребрам, меня подталкивают к машине.

Она не в себе, это просто слова, они ничего не значат, не имеют силы.

Словами нельзя убить.

Я это знаю.

Но я умираю.

ИЛЬЯ

- Звонила организатор, надо заехать в ресторан и утвердить меню, - Олеся появляется в проеме кухни. По ладони постукивает сотовым телефоном.

Ем кашу.

Ничего не отвечаю.

Я уже все сказал вчера, когда мы вернулись с острова.

Что не получится у нас, никак. И не нужна нам эта свадьба.

- Так, я сегодня не смогу, работы много, - она проходит к кофемашине, и, постояв в раздумьях, берет заварочный чайник. - Даже на обед не вырвусь, - достает чашку. - Поэтому, Илья. Ресторан на тебе.

Отпиваю кофе.

- А еще вечером заберу платье из салона, - продолжает Олеся, гремит посудой. - И твой костюм.

Она подходит сзади.

Стоит у меня за спиной и молчит. И, кажется, горячий чай сейчас мне на голову выльет. Ведь она знает - не будет никакой свадьбы.

И все эти приготовления - сплошной фарс.

- Скажешь что-нибудь? - спрашивает она и опирается на мой стул. Слышу, как она дышит, торопливо глотает чай. - Ты на счет ресторана все понял, Илья?

- Олеся, - отодвигаю кашу и вытираю губы. Щурюсь от солнца, бьющего в открытого окно, сегодня опять с самого утра жарит. - Я поехал, - встаю. - Вернусь завтра. Чтобы ты могла спокойно собраться.

- Я никуда не собираюсь, - она ставит чашку на стол. Каблуки стучат, она идет за мной в коридор. - В эту субботу наша свадьба. И хоть потоп, хоть земля перевернется - я ее не отменю.

- Значит, я отменю.

- И ты не отменишь, - она хватает меня за руку. Дергает к себе.

Неохотно разворачиваюсь, еще вчера устал от скандалов.

- Думаешь, я играю с тобой? - она поджимает густо накрашенные розовые губы. - Только попробуй, Илья. И я все расскажу Никите. Про его любимую женушку. И убьет он вашу Иру. Придушит.

- Не убьет.

- Ты его плохо знаешь.

- Перестань. - морщусь и наклоняюсь, обуваюсь. - Шантаж, серьезно? Ты красивая интересная женщина, знаешь себе цену. Состоялась по жизни, теперь хочешь семью. Зачем тебе вот это. Это же не по-настоящему. Ты большего достойна.

- Спасибо, Илья, - ядовито благодарит она. - Дело не в тебе, а во мне, ты достойна большего - всю эту банальщину сериалам оставь. Я решила, что ты мой. И вот так легко отмахнуться от меня не получится, тебе ясно?

- Где мои документы? - смотрю по сторонам, помню, что дипломат оставил на тумбе для обуви.

- Не знаю, дорогой, - она жмет плечами. - Что с рестораном? Заедешь?

- У меня встреча. И мне нужны документы.

- Илья, я не трогала, - она поворачивается к зеркалу. Расческой водит по зализанному хвосту. - Может, в машине оставил?

Прислоняюсь к косяку и усмехаюсь. Взрослая женшина, а как ребенок себя ведет, у меня совсем нет времени на капризы, и настроения тоже.

Достало уже.

- Олеся, верни дипломат.

- Я не брала, - повторяет она и смотрит на меня через плечо. - Езжай пока в ресторан. А я поищу твои документы. Если найду - по пути закину тебе на работу.

Красноречиво смотрю в ответ.

- Это уже даже не каприз, дорогая, - шагаю ближе. - А глупость.

- Ты меня дурой сейчас назвал?

- Да, - беру ее за руку и встряхиваю. Расческа падает, брякает о подзеркальник. - Документы сюда давай.

- А если не дам - что ты сделаешь? - она смотрит со злым вызовом, тяжело дышит, и грудь под розовым платьем вздымается, касается меня.

Она придвигается, вжимается в меня бедрами. Вскидывает голову и ладонью скользит между нами, к ремню моих брюк. Не отводя взгляда ловко орудует пальцами, звякает пряжкой.

- Мужчины полигамны, это нормально, - она расстегивает пуговицу, везет молнию вниз. - То, что ты кого-то там трахнул - не конец света, Илья. Просто знай, - ладонью она забирается под резинку боксеров, касается члена, - что ты у меня вот здесь, - она сдавливает ствол.

Напряжение растет, он в ее руке твердеет.

- Никита каждую ночь твою Иру дерет во все отверстия, - она опускает голову. Чувствую влагу, она плюнула. Пальцами размазывает по сухой коже слюну, ускоряет движения ладонью. От корня к головке, сдавливает, ведет рукой и смотрит мне в глаза. - Нельзя любить женщину, которую имеет другой. Ты жалок, Илья. Ты просто терпила какой-то. Приди в себя, очнись. Ты мужик или кто?

Она сама не понимает, что несет, стерва, чем можно дразнить, а когда лучше заткнуться, она грань переходит.

За плечи толкаю ее вниз, на колени, в глотку ей по яйца засадить - это мне нужно, за хвост хватаю ее и тяну к себе.

- Илья! - она дергается, взвизгивает. - Больно!

- Мне пох*й, - толкаюсь ей в губы. - Рот открой.

Сдавливаю ее челюсть, пальцами смазываю липкую розовую помаду.

Она упирается мне в бедра, молотит руками, вертит головой, материт меня.

Она верещит, будто я ее режу.

С трудом дышу.

Разжимаю руку и отпускаю ее, отступаю.

- Скотина! - она сидит на полу, растрепанная. Шмыгает носом и трогает дырку на чулках. - Ты совсем озверел?

- Документы дай мне, - застегиваю брюки.

- В пиз*де у Иры твои документы! - она вскакивает и, ломая каблуки, несется по коридору в ванную. - Ненавижу! Сука!

Смотрю в зеркало.

Что ж за хрень.

Одним махом сбрасываю на пол все банки с ее косметикой, пинаю тумбу для обуви.

Невероятно просто.

Иду до ванной, заглядываю в открытую дверь.

- Олеся, извини.

- Да пошел ты! - она умывается, напор шумно хлещет в раковину, она разворачивается и плещет в меня водой. - Выйди вон! - орет с перекошенным лицом.

Толкает меня в грудь и хлопает дверью у меня перед носом.

Стою в коридоре, смотрю на часы.

- Олесь, - стучу ей, сквозь шум воды прорываюсь. - Извини. Я не хотел, правда. Прости. Ты права. Нельзя любить женщину. И позволять другому в постель с ней укладываться. Не надо было. Разрешать ей замуж выйти -  это я виноват. Я поехал. К Никите. Сам ему все скажу.