Глава 14

Алиса

Когда мы с Ярославом просто брели по улице, перекидываясь шутками и болтая обо всем на свете, я теряла счет времени. Теперь его внешний вид не казался мне угрожающим. Я только поначалу обращала внимание на то, что Калашников выше меня почти на две головы и крупнее в несколько раз. Узнав его получше, я поняла, что за горой мышц и хищным, немного нахальным взглядом скрывается потрясающей доброты человек.

— Мы с Павликом прошли первый тур той олимпиады по математике, — как бы между прочим бросил Яр.

— Ты серьезно? — я подскочила к нему и повисла на шее еще до того, как успела осознать, что всем телом прижимаюсь к нему, вдыхая замах ментола.

— Ага, — парень не растерялся и приобнял меня за талию.

— Поздравляю! — я слегка прихлопнула в ладоши, смущенно отстраняясь. — Хотела бы я тоже быть такой умной!

— Ну, вообще-то по всем остальным предметам, ты гораздо лучше меня, — усмехнулся Яр.

— Да, но у меня репетиторы по каждому из них, и плюс еще групповые курсы по английскому.

Ярослав, как обычно, проводил меня до поворота. На прощанье он всегда как-то по-особенному улыбался и чертовски привлекательно вскидывал густые темные брови.

— Ну пока, — сказал он, засунув руки в карманы и смотря на меня сверху вниз.

— Пока, — отозвалась я не в силах противостоять его природному обаянию и перестать глазеть на него.

— До завтра, — Яр закусил губу.

Боже! Зачем он это сделал?! Теперь единственное, о чем я могла думать, это о его губах, которые однажды касались моих… Его дыхание ласкало кожу… Руки лежали на моих бедрах…

"Малыгина, извращенка ты эдакая! Он сказал тебе "пока"! Самое время помахать ручкой и чапать домой! А ну прекрати так на него таращиться!" — прикрикнул на меня мой внутренний голос. Я вздрогнула и сделала шаг назад.

— Да, до завтра! — я, как попугай, повторяла каждую его реплику.

Ярослав усмехнулся, моя внутренняя борьба не осталась для него незамеченной.

Я наконец заставила себя развернуться и пойти в сторону дома, даже спиной чувствуя прожигающий насквозь взгляд Калашникова.

Ярослав

В тот день я по обыкновению пришел на занятия раньше основной массы учеников. Едва я успел войти в школьный двор, как в глаза мне бросились красные, розовые и белые воздушные шары, которыми щедро было украшено крыльцо школы.

Подойдя ближе, я заметил, что справа от входа расположилась стойка с микрофоном и колонка. Наверное, затеяли какое-то праздничное мероприятие.

Однако, поднимаясь по ступенькам, я с удивлением прочитал на шарах надпись "С Днем рождения, Наташа!". Ого, видимо, кто-то решил порадовать свою девушку. Романтичность такого поступка казалась мне запредельной, поэтому я усмехнулся и легонько покачал головой.

Уже в дверях я неожиданно столкнулся Павликом, выходящим из школы. Его внешний вид заставил меня задержаться на крыльце подольше. Парень был одет в синий, невероятно нарядный костюм с бабочкой.

— Какой повод? — приподнял я брови, оглядывая его с ног до головы.

— У Наташи сегодня День рождения, — суетливо бросил Павлик и принялся поправлять микрофон.

И тут до меня дошло.

— Ба! Это ты ради Одинцовой устроил? Что, петь собрался? — от одного этого предположения меня начинал раздирать смех.

— Да, я спою ее любимую песню, — поправляя очки, гордо заявил Павлик. — У школьной администрации разрешение на мини-концерт получил. Ее соседка напишет мне сообщение, как только Наташа выйдет из дома. У меня будет четыре минуты перед тем, как она войдет на территорию школы через центральные ворота. Я рассчитал это с учетом расстояния, роста Наташи, погодных условий и направления ветра.

Я очумело уставился на Павлика, который даже при планировании романтического подвига применял математический подход.

— Слушай, Паш, а тебе не стремно? — допытывался я. — Все же ржать будут!

— Ну и что?! Пускай ржут. Я люблю ее, и она заслуживает романтики в свой праздник. Она же сама тогда в столовой сказала, что девушку можно заполучить, делая красивые жесты, помнишь?

— Ты настоящий фрик, Корчагин, — усмехнулся я и отошел в сторону.

Конечно, в школу я заходить не стал. Как можно пропускать такое шоу?

Школьники, поднимаясь по лестнице, с нескрываемым любопытством рассматривали праздничные шары и Павлика, который взволнованно смотрел в телефон.

— Она вышла! — дрожащим голосом сообщил он мне.

Я показал большой палец вверх и пристроился у подножья лестницы. Павлик, стоящий на импровизированной сцене, прикрыл глаза, делая глубокие вдохи и, очевидно, пытаясь успокоиться. Лишь бы у него сейчас не случился приступ астмы, а то такой облом будет.

— Скажи, он ужасно милый, — донесся из-за спины знакомый девичий голос, от которого мое сердце застучало чуть быстрее.

— Ты была в курсе? — улыбнулся я, поворачиваясь к Алисе.

— С самого начала, — кивнула она. — Он заставил меня узнать, какая у Наты любимая песня.

На Алисе была кремовая вязаная шапка, которая очень гармонировала с ее каштановыми волосами и золотисто-карими глазами. Она поймала мой взгляд и смущенно улыбнулась. Я любовался ей до тех пор, пока из колонок не раздалась музыка.

Обернувшись в сторону центральных ворот, я увидел ни о чем не подозревающую Одинцову, которая приближалась к школе. Музыка была до боли знакомая, но я никак не мог вспомнить песню. Однако едва Павлик раскрыл рот, и микрофон на весь школьный двор разнес его голос, я мгновенно узнал ее.

Каждый сантиметр, каждый край души и тела…

Все, что пожелаешь выбирай! Все, что ты хотела.

Поцелуи под луной или в платье белом…

Почему же не со мной?

Ты так красива! Невыносимо

Рядом с тобою быть нелюбимым.

Остановись же! Это насилие!

Прямо скажи мне, и тему закрыли.

У Корчагина появились зрители. Никто не хотел идти в школу, когда на крыльце разворачивался целый концерт. Школьники толпились во дворе, переговариваясь и посмеиваясь.

Алиса достала телефон и начала снимать выступление Павлика. Затем она перевела камеру на Одинцову, которая с растерянным видом шла по школьному двору, то ли не понимая происходящего, то ли не веря в его реальность.

Павлик очень старался, и, надо признать, его голос звучал довольно уверенно. Конечно, до оригинала он не дотягивал, но слушать было приятно. Думаю, девчонки от такого должны прыгать от радости.

В конце концов Наташа все-таки поняла, что это трогательное выступление посвящено ей, и от удивления прикрыла рот рукой. Она стояла и смотрела на Павлика, порой смущенно озираясь по сторонам.

Толпа в школьном дворе все разрасталась, но Корчагин прекрасно видел Одинцову и смотрел только на нее. К счастью, почти никто над ним не смеялся. Разве что некоторые пацаны ухмылялись, стоя в сторонке. Наверное, такие же черствые сухари, как и я, которые ни черта не понимают в романтике.

Когда песня закончилась, раздались аплодисменты. Павлик сорвал нешуточные овации и имел полное право гордиться собой. Все-таки нужно быть очень смелым и безбашенным, чтобы вот так взять и спеть песню у всех на глазах.

Корчагин перевел дыхание и сказал в микрофон:

— Поздравляю с Днем рождения, Наташа! Будь самой счастливой!

Она усиленно закивала головой, произнося "спасибо".

До начала уроков оставалось меньше десяти минут. Я поднялся к Павлику, чтобы помочь ему отнести аппаратуру обратно в актовый зал.

— Ты звезда, — улыбнулся я и дружески похлопал его по плечу.

Когда я заносил колонку в школу, то боковым зрением заметил, что к Корчагину подошла Наташа и заключила его в объятия. Не знаю, каковы были его реальные шансы заполучить Одинцову, но факт того, что он произвел на девушку впечатление, оспорить было сложно.

Весь день Наташка кидала томные взгляды на нашу парту, и впервые она смотрела не на меня. Мой сосед перестал быть для нее невидимкой. Павлик, несомненно, тоже почувствовал изменение в ее отношении и ужасно от этого нервничал.

На большой перемене эта сладкая парочка все играла в гляделки, и я обратился к Корчагину:

— Теперь ты можешь подойти к ней и поговорить о том, о сем.

— Думаю, на сегодня стрессов мне достаточно, — рвано выдохнул он.

— Брось, ты только что во всеуслышанье заявил о своих чувствах. Ее надо добивать здесь и сейчас! Куй, пока горячо!

— Вот тебе легко говорить "куй", а я, между прочим, к выступлению несколько недель готовился, до сих пор поджилки трясутся. Когда она обняла меня там, на крыльце, я молился о том, чтобы не потерять сознание!

— По-хорошему тебе надо было поцеловать ее в тот момент. После такой романтики у нее не было морального права тебе отказать, — рассуждал я.

— Поцеловать? — Павлик испуганно заморгал.

— Ну да! Погоди… Или ты? Чувак, умоляю, скажи, что ты делал это раньше! — я подозрительно покосился на него.

— Ну, я, в общем-то… — мямлил Павлик.

Вот черт! Этого парня надо занести в красную книгу! Ему семнадцать, а он даже не целовался ни разу!

— Паша, это кабздец, — я положил свою ладонь на его острое плечо. — Ты просто обязан перейти Рубикон в самое ближайшее время, понял?

— Ага, — он послушно закивал. — Слушай, Яр, а мне надо с ней прям это, ну, по-настоящему? С языком?

— С этим ты уж как-нибудь сам разберись, — хохотнул я.

Павлик замолчал и принялся рыться в телефоне. Бьюсь об заклад, гуглил "как правильно целовать девушку взасос". Вот умора!

Алиса

В конце дня я сидела в столовой, с удовольствием пожирая кекс с посыпкой из сахарной пудры. Наша любовь со столовским лакомством случилась в третьем классе. Тогда я первый раз пошла в буфет и купила себе этого аппетитного малыша. Откусила и втрескалась по самое не могу.

За свою жизнь я ела много десертов: изысканные штрудели, утонченные тирамису и нежнейшие пуддинги. Но даже они не смоги затмить впечатление, оставленное волшебным кексом из школьного буфета. Доедая его, я каждый раз чувствовала легкую грусть. Так не хотелось, чтобы удовольствие заканчивалось.

Калашников застал меня как раз в момент прощания с последним кусочком божественного лакомства.

— Малыгина, как у тебя с историей? — поинтересовался он, падая на стул рядом со мной.

— Нормально вроде, — пожала плечами я, невольно напрягаясь и выпрямляя спину.

— Я вот никак не разберусь, октябрьская революция — это все-таки плохо или хорошо? — спросил Яр, как-то слишком внимательно разглядывая мое лицо.

— Ну, строго говоря, в октябре семнадцатого революции не было. Она произошла в феврале этого же года, когда царь отрекся от престола, и власть перешла к временному правительству. А большевики воспользовались моментом и взяли ее себе, когда она, можно сказать, валялась под ногами, — пустилась я в рассуждения.

— У тебя… Вот тут сахарная пудра, — Калашников неожиданно провел большим пальцем по моим губам, а затем медленно облизнул его, при этом смотря прямо мне в глаза.

Он сделал это легко и непринужденно. Но боже! В тот миг все мои умные мысли куда-то улетучились, и я могла думать только о том, что этот жест был одним из самых эротических событий за всю мою жизнь! Серьезно! Как можно просто слизывать сахарную пудру с пальца и при этом быть таким сексуальным?!

Зачем-то вслед за ним я провела ладонью по своим губам и почувствовала, что щеки неумолимо наливаются краской.

"Ну?! Продолжай! Что ты там говорила? Большевики, революция, дальше? Не молчи же, Малыгина! Скажи хоть что-нибудь!" — наседал на меня мой внутренний голос. Но в голове было пусто. Прямо как на картинках, где по голой земле неспешно катится перекати-поле.

Я, как дура, пялилась на Ярослава, не в силах вырваться из омута его изумрудных глаз. Он тоже, не отрываясь, смотрел на меня. Я не знаю, сколько мы вот так просидели: минуту или десять. Но из странного молчания, в котором, возможно, было больше смысла, чем в словах, нас вырвал Паша Корчагин.

— Яр, я хотел поговорить, — сказал он, нависая над нами.

— Говори, — Калашников нехотя перевел взгляд на нашего одноклассника.

— Я посмотрел темы заданий для второго тура олимпиады, и столкнулся с тем, что там есть темы, которые мы еще не проходили…

— Паш, давай не сейчас, а? — поморщившись, перебил его Ярослав. — Иди давай, Наташку провожай! Пять минут назад видел ее у класснухи. Наверняка еще не ушла.

На секунду Корчагин задумался, а потом ответил:

— Хорошо, я тебе тогда вечером позвоню, — бросил он и направился к выходу.

Было видно, что Паша очень привязался к своему соседу по парте. Меня радовало, что он, как и я, по достоинству оценил Калашникова.

Однако остальные одноклассники с каждым днем ненавидели Ярослава все сильнее. Они не могли простить ему его выдающихся математических способностей (Калашников стал любимчиком Людмилы Юрьевны, затмив собой Баширова, который все одиннадцать лет кичился своим блестящим знанием алгебры), самоуверенности, независимости и того, что он разгадал их гнусный замысел в ситуации с подброшенным телефоном.

Конечно, открыто свою агрессию они не выражали, ведь Ярослав был физически сильнее любого из них. Это заставляло их гадить так, чтобы он не мог проучить кого-то одного. Например, игнорировали его в командных играх на физкультуре. Во время волейбола вообще никто из парней не осуществлял ему передач, так что Ярослав за сорок минут урока почти не касался мяча.

Также во время обсуждения жизни класса ребята старательно делали вид, что Калашникова не существует. Они отвечали ему только в том случае, если он обращался к кому-то конкретно по имени. Ярослава не звали, если мы всем классом собирались в кино, и, поняв это, я тоже перестала куда-либо ходить с одноклассниками.

Это было жестоко и абсолютно несправедливо. Калашников совершенно не заслуживал такого отношения. Но его самого, казалось, это мало волновало.

Он общался со мной, Пашей и Наташей, а до остальных ему не было дела. Я восхищалась выдержкой Ярослава, ведь если бы я оказалась на его месте, то сошла бы с ума от напряжения. Каждый день приходить в коллектив, где тебе не рады, настоящая пытка. Все, как хищники, ждут, когда ты проявишь слабость, чтобы укусить побольнее.

Я допила чай, и мы с Ярославом, одевшись, вышли на школьное крыльцо. В воздухе чувствовалось приближение зимы: промозглый ветер умудрялся залезать за шиворот и холодить тело, несмотря на теплую одежду. Даже шарф, намотанный вокруг шеи, не спасал от резких порывов. Кончики пальцев мгновенно заледенели, а уши неприятно закололо от холода.

Я достала из сумки шапку и натянула ее до бровей. Так-то лучше.

— Ты домой? Проводить тебя? — повернувшись ко мне, спросил Ярослав.

Его зеленые глаза чуть увлажнились от ветра, и от этого их блеск казался каким-то лихорадочным и манящим.

Он провожал меня до дома почти каждый день, и это уже стало нашей маленькой традицией.

— Смотри, Борь, у нас тут новая парочка образовалась, — послышался за спиной ехидный голос Глеба Тарасова. — А Калашников совсем не так прост, как прикидывается. Охомутал Малыгину, а она и рада.

— Завидуй молча, — через плечо бросил Ярослав.

— А что мне завидовать? — отозвался Глеб. — Быть альфонсом — это не по мне, у меня же гордость есть.

— Заткнись, Тарасов! — рявкнула я и потянула Калашникова за рукав вниз по ступенькам.

Я бросила на Яра беглый взгляд и увидела, как жевательные мышцы ходуном ходят на его лице.

— А че, по-моему, Калашников нормально устроился. Малыгина переживает, впрягается за него. Плохо разве? — ехидно вставил Баширов.

Еще один провокатор! Чего они докопались до нас?

— Пошел нахрен! — грубо ответил Ярослав.

Он хотел остановиться, но я железной хваткой вцепилась в его руку и потащила за собой. Не хватало еще, чтобы этим козлам удалось вывести его на агрессию. Ведь именно этого они и добиваются.

Мы спустились по лестнице и двинулись к центральным воротам, на выход. Одноклассники следовали за нами, держась на небольшом расстоянии.

— Знаешь, Игнат, а Алиска у нас ведь мать Тереза. Любит помогать всяким обиженным жизнью типам. Видимо, Калашников — ее новый проект помощи беспризорникам. На что только не пойдешь ради благотворительности. Да, Алис? Даже лечь под оборванца можно.

Меня всю затрясло от ярости. Никогда бы не подумала, что у Тарасова такой грязный язык! Мы проучились вместе одиннадцать лет, и вот сейчас он называл меня шлюхой только за то, что я по-человечески отнеслась к Ярославу.

Калашников вырвался из моих цепких пальцев и, рывком развернувшись, направился к Тарасову. Он подошел к нему очень близко. Настолько, что их лбы почти соприкоснулись. И что-то проговорил Глебу в лицо. Едва слышно, почти шепотом. Лица Ярослава я не видела, но на физиономии Тарасова ухмылка сменилась гневным напряжением.

Затем Калашников сделал несколько шагов назад, поправил рюкзак на спине, отвернулся и зашагал ко мне. В эту секунду Тарасов злобно сплюнул на землю и со словами "вот сукин сын" наклонился, чтобы подобрать камень размером примерно с мой кулак. Следующим движением он размахнулся и запустил булыжник прямо в спину Ярославу.

Все произошло настолько быстро, что я не успела среагировать. Не успела предупредить Яра. Даже испугаться не успела.

Страх пришел тогда, когда камень ударился о макушку Калашникова, и парень, от неожиданности вздрогнув, инстинктивно прикрыл руками голову. На секунду он замер, ощупывая рану, и когда отвел ладонь от головы, я заметила на ней кровь.

Дальше все произошло мгновенно: Ярослав в бешенстве подлетел к Тарасову и начал один за другим наносить ему удары. Глеб защищался, приняв боксерскую стойку, но в Калашникове было столько гнева, что противостоять его нападкам было невозможно.

Он бил жестоко, озлобленно и с сокрушительной силой. Ударив, он делал шаг назад, а потом снова приближался. Когда стало очевидно превосходство Калашникова, Глеб весь сжался, пытался отступить. Но Ярослав притянул его к себе за ворот куртки и молниеносно ударил Тарасова в подбородок. Тот откинулся и повалился на асфальт.

Калашников походил на дикого зверя, которого долгое время держали в клетке и морили голодом, а сейчас наконец выпустили на свободу и разрешили поохотиться. Дали возможность поймать жертву и уничтожить ее.

— Ярослав, хватит! Прекрати! Пожалуйста! — взмолилась я.

Одновременно со мной очнулись и другие одноклассники. Баширов и Антюшин предприняли неловкую попытку оттащить Калашникова от Глеба, но выглядело это так, словно два хомяка пытаются помешать льву убивать лань.

Яр, тяжело дыша, горой возвышался над окровавленным Тарасовым. Я подлетела и повисла на его руке, рискуя получить локтем в нос. Но, к счастью, мое прикосновение каким-то чудесным образом охладило пыл Ярослава, и он перестал мутузить Глеба.

— Пойдем, пойдем отсюда! — торопливо произнесла я, заглядывая ему в глаза и пытаясь удержать внимание на себе.

Калашников сделал шаг назад и вытер тыльные стороны ладоней об куртку. Взгляд парня был затуманенным и тяжелым. Я не узнавала его. В лице проявились новые черты. Оно сделалось резким, колючим и неприязненным.

Я вновь схватила Ярослава за рукав и потянула за собой. Кинув взгляд на Тарасова, я убедилась, что он жив, хотя досталось ему изрядно. Антюшин и Баширов суетились вокруг Глеба, аккуратно подхватив его за руки и бросая на Калашникова взоры, полные осуждения и гнева.

Когда мы отошли на безопасное расстояние от школы, я усадила Ярослава на качели в одном из соседних дворов, а сама встала перед ним, сложив руки на груди. Он не сопротивлялся, и, казалось, что его сознание блуждает где-то далеко. Вид у него был отстраненным.

— Ярослав, зачем ты так? Они ведь заклюют тебя теперь. Тарасов того не стоит, — с легкой укоризной в голосе начала я.

Калашников не отвечал. Потупив голову, он слабо раскачивался на качелях.

— Они же провоцировали тебя. С самого начала. Хотели, чтобы ты повел себя, как жестокий хулиган, каким они хотят тебя представить. Но ведь ты не такой. Ты же добрый, хороший, умный!

— Я знаю, что облажался, Алис, — его голос звучал сипло. — Знаю, что повелся на подначку. Но теперь есть как есть. Прошлого не исправить.

Яр достал из кармана куртки пачку сигарет и медленно закурил. На его костяшках виднелась кровь Тарасова.

— Но знаешь, Малыгина, я получил колоссальное удовольствие, пока молотил Глебку, — глубоко затянувшись, выдохнул он. — Сто лет кулаками не махал.

— Это ужасно, — поморщилась я.

— Ты когда-нибудь пробовала? — он с прищуром посмотрел на меня.

— Что? Драться? Нет, конечно! — возмутилась я.

— А стоило бы, — заметил он, выпуская дым прямо на меня. — Здорово расслабляет!

— Нет уж, спасибо! Я по-другому привыкла расслабляться, — помахав перед лицом руками, заявила я.

— И как же? — в его голосе звучало неподдельное любопытство. — Ванна с лепестками роз? Массаж? Секс с парнем?

— Эм… Я… Мы расстались вообще-то, — мои щеки вновь зарделись. Наверное, потому, что объективно это было не совсем правдой.

— Неужели? — Ярослав поднялся с качелей и приблизился ко мне почти вплотную.

Запах сигарет, обычно сильно раздражающий меня в других людях, у него казался совершенно естественным и даже (по-моему, я рехнулась!) привлекательным. Я приподняла голову, чтобы увидеть его лицо. Яр смотрел на меня, улыбаясь уголками рта. "Наверное, он меня сейчас поцелует!" — пронеслось в голове.

Я интуитивно прикрыла глаза и чуть подалась вперед. Кого мне обманывать? Мы оба прекрасно знаем, что если он коснется своими губами моих, я присосусь к нему, как голодная кошка. Глупо было бы отрицать взаимную симпатию, растущую между нами.

Прошло мгновенье. Одно, второе, третье, но ничего не происходило. Я приподняла веки и с ужасом обнаружила, что Калашников, отстранившись, внимательно наблюдает за мной и еле сдерживает усмешку.

"Надо сделать вид, что ты просто прикорнула на ходу! Ты просто прикрыла глаза от усталости, поняла?! Теперь зевни! Зевни для правдоподобности!" — командовал мой внутренний голос. Я послушно открыла рот, изображая зевок, и из вежливости прикрыла его рукой.

— Ой, не могу! — захохотал Ярослав. — Малыгина, ты такая смешная!

И тут он принялся передразнивать меня, закрывая глаза и вытягивая губы вперед.

— Чего ты ржешь? — нервно спросила я, переступая с ноги на ногу.

— Ты помнишь наш уговор? Если хочешь, чтобы я тебя поцеловал, просто попроси! — продолжал заливаться он.

— Еще чего! Ты выдаешь желаемое за действительное! — я задрала подбородок, из последних сил пытаясь отыскать чувство собственного достоинства, которое, кажется, валялось где-то у Калашникова в ногах. — И вообще, мне пора! У меня репетитор через час!

По дороге домой я старалась вообще не смотреть на Ярослава. Хватит с меня позора на сегодня. Он, к счастью, тоже больше не пытался высмеять меня.

Едва мы попрощались, я поймала себя на мысли, что с нетерпением жду нашей следующей встречи. Хотела я того, или нет, но этот парень занимал все больше места в моей голове. Он зацепил меня настолько, что в последнее время я и думать забыла о своем формально еще действующем парне Артеме.

Старицкий позвонил на десятый день после нашего последнего разговора в моей комнате. Трубку брать не хотелось, но я решила вести себя, как взрослый человек. Не буду же я теперь все время от него бегать! Надо расставить все точки над i, закрыв вопрос наших отношений раз и навсегда.

— Алло.

— Привет, дорогая. Я соскучился, — раздался его ласковый голос в трубке.

— Привет, — отозвалась я.

— Встретимся?

— Артем, с прошлого раза ничего не поменялось. Я, как и обещала, обдумала все еще раз и окончательно утвердилась в решении, что нам надо расстаться, — на одном дыхании выпалила я.

В трубке образовалась тишина. Артем ничего не говорил, и только по тихим звукам его дыхания я понимала, что он еще на линии.

— Ты совершаешь ошибку. Очень большую ошибку, — его голос звучал непривычно холодно и как будто даже с угрозой.

— Прости, Артем. И удачи тебе, — сдержанно сказала я и повесила трубку.

Ну, вот, кажется, и все. Теперь я официально свободна. "И теперь ты беспрепятственно можешь начать отношения с Яром!" — напомнил мой внутренний голос. И от этой мысли сердце радостно ускорилось.