Глава 16

Алиса

Мы подошли к комнате Ярослава и, открыв дверь, он шагнул в нее первый со словами:

— Ты одет? Я с Алисой.

— Одет-одет, — раздался в ответ веселый мужской голос. — Заходите, знакомиться будем!

Я последовала за Ярославом и очутилась в небольшой, но довольно уютной (если так можно сказать о детдомовской спальне) комнате. У стен располагались две кровати, напротив них — шкафы, у окна стоял письменный стол со стулом.

На одной из кроватей сидел Сева, лучший друг Яра, про которого я уже слышала. Это был рослый, голубоглазый блондин спортивного телосложения и с невероятно добродушной улыбкой.

Увидев меня, он поднялся, протянул руку и представился. Я легонько пожала ее, смущенно оглядываясь по сторонам.

— У вас тут мило, — улыбнулась я, снимая куртку.

— Не хоромы, конечно, но пока сойдет, — дружелюбно ответил Сева. — Уже третий год в этой комнате живем.

— А вы давно знакомы с Яром?

— Давно. Блин, Калаш, сколько уже? Шесть? Семь лет?

Калашников неопределенно повел плечами.

— Ну, короче, около того, — продолжил Сева. — Яр тогда только перевелся к нам. Деловой был до жути. Вот мы с пацанами и решили спеси у него поубавить. Вечером подловили и начали уму разуму учить. Ну, это, как водится. А он, знаешь, засранец, дерется, сопротивляется. А потом взял и укусил меня за ухо, — Сева продемонстрировал небольшой шрам на мочке. — Я от неожиданности так заорал, что все воспиталки на мой крик слетелись, мол, кого убивают? Ну, я думал, Ярик нас всех сдаст. А он — нет, как в рот воды набрал. После этого мы с ним периодически зад друг другу надирали. Раз, два, десять. А однажды после драки разговорились и болтали до трех ночи. Короче, весело нам было. Сдружились, на уроках вместе сидеть стали. Потом подросли, за девчонками начали ухаживать.

— Да? — я с интересом изогнула брови. Сева был находкой для шпиона.

— Ага, помню в лагере такую тему замутили. Допустим, Яру нравится девчонка. Я к ней подхожу и начинаю вести себя, как последняя сволочь: пристаю, лапаю, домогаюсь. Потом появляется Калаш и якобы учит меня манерам, мол, отвали от нее. Типа такой защитник. Пара пинков под зад, и я трусливо убегаю. А Ярик в глазах девчонки спаситель и герой, а там уж дальше проще простого.

— Да вы настоящие пикаперы, — рассмеялась я.

— Да, только вся эта тема обломилась, когда девчонки начали просекать, что мы с Севкой друзья, — улыбнулся Ярослав.

— Ага, — закивал Сева. — Вот писку-то было.

— Ну и поделом вам! Разве можно так девушек обманывать? — покачала я головой.

— Ой, Алиса, — вздохнул блондин. — Когда тебе четырнадцать, у тебя ломается голос, а лицо покрыто прыщами, все средства хороши.

Друг Калашникова мне понравился. Он был простым, непосредственным и открытым. Всегда приятно общаться с людьми без пафоса.

— Ну, Севка, че расселся и языком чешешь? Иди давай гуляй, — кидая в него подушку, сказал Ярослав.

Сева увернулся и, подскочив, взял Калашникова в захват. Парни начали шутливо бороться. Но комната была маловата для рукопашных боев, так что я всерьез опасалось, как бы мне не прилетело по лбу.

— Ладно-ладно, — отстраняясь, улыбнулся Сева. Пошел я к Дашке. А вам хорошего вечера: сильно не шумите, стены тонкие, все слышно.

— Да пошел ты, — подталкивая друга к двери, ответил Калашников.

Пока мы с Севой болтали, Яр успел переодеться в черные спортивные штаны и белую просторную футболку. Он прилег на кровать и притянул меня к себе, обнимая сзади. От его близости и необыкновенного аромата, в котором смешались запахи сигарет, ментола и кожи, у меня закружилась голова. Чувствовать на себе большие, налитые тугими мышцами руки Калашникова было приятно и очень волнительно.

— Значит, Алена — твоя бывшая девушка? — задала я вопрос, который мучил меня уже минут двадцать.

Ярослав закопался лицом поглубже в мои волосы и с силой втянул воздух. Слава Богу, я помыла голову сегодня утром.

— Ну, типа того, да, — наконец отозвался он.

— А почему вы расстались?

— Не знаю, Алис. Почему люди расстаются? Наверное, просто больше не хотят быть друг с другом. Вот ты почему со своим мальчиком-с-иголочки рассталась?

— Ну, я поняла, что мы очень разные. И то, что я не люблю его. Больше. Или вообще не любила. Не знаю.

— Ну вот и у нас с Аленкой примерно та же фигня, — беззаботно отозвался он, прижимаясь ко мне еще ближе, если такое вообще возможно.

Я откинулась на спину, и его лицо оказалось над моим. Я внимательно всматривалась в ставшие мне уже родными черты. Изумрудные глаза под навесом густых темных, почти черных бровей. Нос с небольшой горбинкой, очевидно, образовавшейся после перелома. Пухлые губы. Резко очерченный волевой подбородок с едва заметной ямочкой посередине.

Я запустила руку в мягкий ежик его темно-русых волос и притянула за затылок к себе. Губы Калашникова были горячими, и от их прикосновения тело натянулось в тугую струну. Рядом с ним мне казалось, что все мои внутренности охвачены огнем, кровь кипела, и громкий стук сердца отдавался в висках.

Ногой я почувствовала нарастающее в нем возбуждение и от осознания этого едва могла контролировать себя. Гормоны отплясывали бешенные танцы, и с каждой минутой голова соображала все хуже и хуже. Поцелуй Ярослава пьянил похлеще любого крепкого алкоголя.

Он водил руками по моим волосам, шее, щекам, сплетал наши пальцы воедино, затем расцеплял их, накрывал ладонями мои бедра и с силой сжимал ягодицы. Наши движения были синхронными и вытекали одно их другого. Дико хотелось избавиться от одежды, которая разделяла нас, но остатками своего разума я понимала, что не могу сдаться так скоро. Это было бы неправильно. Или…?

Ярослав прервал поцелуй и посмотрел мне в глаза. Его взгляд был жадным и нетерпеливым. Наверное, не у меня одной возникали проблемы с самоконтролем.

— Сними футболку, — очумев от собственной наглости, попросила я.

Калашников отстранился и легким движением стянул с себя совершенно ненужный предмет одежды. Моему взору предстало молодое, крепкое и накаченное мужское тело во всем его великолепии. Раньше я уже видела Ярослава без майки, когда мы вместе купались в реке, но тогда у меня не было возможности дотронуться до него.

Сейчас же я с восторгом перебирала пальцами по его широким плечам, мужественной груди и твердому прессу. Я задрала блузку так, чтобы своим голым животом коснуться его, и обомлела от остроты ощущений. Ярослав был такой теплый, такой живой, что находиться вдали от него отныне казалось немыслимым.

Наверное, мое частичное оголение парень воспринял как сигнал к действию, потому что вдруг его поцелуй стал более глубоким, а руки более настойчивыми. Он молниеносно распахнул мою блузку, затем повернул меня на бок и, скользнув ладонью по спине, умелым движением расстегнул лифчик. Это произошло так быстро, что я едва успела среагировать.

— Яр, я не могу, — смущенно прошептала я, пока его руки хозяйничали на моей груди, ласково сжимая ее.

— Чего? — не открывая глаз, переспросил он.

— Не могу, я еще готова, — выдохнула я, хотя, кажется, мое тело во всю транслировало обратное.

— Не понял, — Яр нехотя разомкнул веки и недоуменно посмотрел на меня.

Воспользовавшись паузой, я попыталась застегнуть одной рукой лифчик, но предатель не поддавался.

— Я сейчас не могу трезво соображать и не уверена, что поступаю правильно, — пояснила я.

— Ясно, — он нахмурился, провел рукой по волосам и отстранился от меня. — Ладно.

— Ты не обижаешься? — спросила я, наконец совладав с непокорным бюстгалтером.

— Нет, но я не уверен, что мое здоровье выдержит такие сильные перепады… Как бы это лучше выразиться… Напряжения, — усмехнулся Яр. — И сколько?

— Что сколько? — не поняла я.

— Сколько времени ты встречаешься с парнем прежде, чем спишь с ним?

Его вопрос поставил меня в тупик, и я растерянно заморгала.

— Ну вообще-то до тебя я встречалась только с Артемом. Мы начали отношения, когда мне было тринадцать, и… — я замялась, — в общем-то мы с ним не спали.

Ярослав уронил челюсть и недоверчиво покосился на меня.

— Вы встречались четыре года и ни разу не трахнулись?

— Ну, мы были детьми…

— Охренеть, Малыгина, — он озадаченно покачал головой. — Значит, ты…

— Да-да, — закивала я, почему-то ощущая себя не в своей тарелке.

— Круто. Нет, это правда круто, — он поднял на меня глаза, и по его тону я поняла, что он говорит серьезно.

Яр вновь притянул меня к себе и ласково поцеловал в макушку.

— Ты настоящее сокровище. Ты знаешь об этом? — прошептал он мне в ухо.

Я замурлыкала и ничего не ответила. Было приятно, что он оценил мое целомудрие. Хотя, признаться честно, теперь я понимала, что целомудрие тут было ни при чем. Если бы я испытывала к Артему хотя бы половину той страсти, которую ощущала к Ярославу, то уже давно не была бы девственницей.

— У меня есть идея, — парень сел на кровати. — Давай в честь такой прекрасной новости заточим лучшие в мире оливки?

— Если ты откроешь их при мне, то тебе достанется очень и очень мало, — предупредила я.

— Это мы еще посмотрим, — улыбнулся он и достал из-под кровати подаренную мной банку.

Затем с легкостью открыл ее, и от предстоящего гастрономического удовольствия у меня выделилась слюна. Ярослав достал из ящика стола две вилки, одну из которых протянул мне.

— Ну что, ты готов испытать неземное наслаждение? — хихикнула я.

— Надеюсь, эти оливки хотя бы наполовину такие же вкусные, как ты, — с улыбкой ответил он.

Мы по очереди съели по одной оливке, и я вопросительно уставилась на Ярослава, ожидая его реакции. Медленно прожевав и проглотив еду, он заявил:

— Мм-мм-м… Это просто пища богов!

— Я же говорила! — удовлетворенно закивала я.

Мы слопали всю банку за считанные секунды и довольные вновь откинулись на кровать.

— Значит, эти оливки из самой Греции? — спросил Яр.

— Да, там очень много оливковых деревьев, — кивнула я.

— А где ты еще была, кроме Греции?

— Ну, мы объездили почти всю Европу, но моя любимая страна — это Италия. Обожаю Рим. Там непередаваемая атмосфера и очень вкусная пицца. Еще мы были в Штатах, на Кубе и в Тайланде.

— Здорово, — мечтательно отозвался Ярослав. — Я тоже когда-нибудь хочу увидеть океан или море.

— Какие твои годы? Это море тебе еще надоест, — устраиваясь к нему под крылышко, сказала я.

— Ты знала, что по статистике всего лишь десять процентов выпускников детских домов успешно реализуются в жизни? — неожиданно серьезно спросил он.

— Нет, не знала, — призналась я. — Почему так?

— Посмотри, как мы тут живем, Алиса, — невесело усмехнулся он. — На всем готовом, сами ничего не умеем: ни стряпать, ни стирать, ни убираться. Мы не видим распределения ролей в семье. Не знаем, что такое семья. Мы растем, как в инкубаторе, и с реальным миром встречаемся только на выходе из детдома, когда личность почти сформирована.

— Не бойся, Ярослав, — отозвалась я. — То, что ты все это осознаешь, уже очень много значит. У тебя есть нравственные ориентиры, ты понимаешь, что хорошо, а что плохо. Я знаю, что это может прозвучать банально, но ты особенный. Правда, особенной. Взять хотя бы твою математику. Ты пришел к нам, в одиннадцатый класс престижной школы, и стал лучшим по этому предмету.

— Алиса, — хрипло сказал Калашников. — Я никому и никогда в этом не признавался, даже себе. Но я боюсь. Очень боюсь. А вдруг я и правда всего лишь ни на что не годное детдомовское отрепье, каковым меня считают наши одноклассники, да и остальные окружающие? Вдруг я, как те девяносто процентов, просто просру свою жизнь? Вдруг я никогда не увижу море?

— Это не так! Не позволяй себе смириться с навешанными на тебя ярлыками! — воскликнула я, поднимаясь на локтях и всматриваясь в его лицо. — Нельзя разделять людей на детдомовских и домашних, на черных и белых, на богатых и бедных. Есть только две принципиально значимые категории людей: плохие и хорошие. Тут все просто. Хорошие люди совершают хорошие поступки. Плохие люди совершают плохие поступки. И если кто-то внушает тебе, что раз ты из детдома, то ты какой-то не такой, не слушай. Никогда не слушай! Важно только то, какой ты человек. А ты, Ярослав, хороший. Ты умный и все-все понимаешь. Я знаю это.

Калашников задумался и долго молчал. А затем спросил:

— Скажи, а хорошие люди могут совершать плохие поступки?

— Могут. Каждый может оступиться. Но если человек осознает, что поступил дурно, сожалеет и искренне хочет исправиться, то у него есть все шансы стать лучше.

— Ты такая идеалистка, — он притянул мою ладонь к своим губам и по очереди поцеловал каждый пальчик.

— Я правда так считаю, — ответила я. — На эту тему есть хорошее стихотворение:

Нельзя людей делить по расам,

Неважен глаз и кожи цвет.

Есть люди добрые и злые.

Ну а других различий нет.

Нельзя людей делить по вере.

Неважно верит кто в кого.

Дела есть добрые, есть злые.

А остальное — все равно.

Ярослав перевел на меня взгляд своих бездонных манящих глаз и неожиданно спросил:

— Это ведь ты написала, да?

Вот черт! Как он догадался? Я постоянно цитирую стихотворения других авторов и впервые решилась озвучить свое. И Ярослав сразу это почувствовал. Вот это чутье!

— Да, — отчего-то стесняясь, сказала я.

— Очень красиво, — похвалил он. — Емко и со смыслом. Ты когда-нибудь раньше зачитывала свои стихотворения вслух?

— Нет, никогда.

— Значит, я первый, кто познакомился с твоим творчеством? — прищурившись, спросил он.

Я кивнула. И тут до меня дошло. Наш спор в автобусе по дороге в город после посещения дома престарелых. Я проиграла его и даже не поняла этого. Ярослав действительно стал первым, кто услышал мои стихи. Вот хитрец!

— Ах ты! — я шутливо ударила его по плечу, а он расхохотался. Заразительно, немного хрипло и очень красиво.

Я рассмеялась вслед за ним.

— Ну что, Малыгина, давай целоваться! — поиграв бровями, заявил он. А затем страстно прильнул к моим губам.

Ярослав

Пришли результаты второго тура олимпиады, и случилось то, чего я никак не ожидал. Я прошел дальше, то есть получил возможность ехать на последний очный тур, а Корчагин нет.

В день, когда письмо с результатами пришло на электронную почту, Павлик появился в классе чернее тучи, и по его лицу я сразу все понял. Он тяжело рухнул на стул рядом со мной и с горечью выдал:

— Провалился. У тебя как?

Мне было неловко, потому что объективно Корчагин готовился к олимпиаде гораздо больше и усерднее меня. А с тех пор, как у меня появились Алиса и подработка, я вообще открывал задания только в то время, когда мы обсуждали их с ним, сидя либо у него дома, либо в библиотеке. И я бы не сказал, что это было так уж часто.

— У меня вроде нормально, приглашают в Москву, — потирая висок, отозвался я.

— Да ладно?! — Павлик резко выпрямился и впился в меня своими огромными серыми глазами. — Ярослав! Ты прошел в чертов третий тур! Ты просто гений!

Последние фразы он практически прокричал. Одноклассники с интересом поглядывали на захлебывающегося эмоциями Павлика.

— Калашников, ты хоть осознаешь, что из тысячи первоначальных участников олимпиады в Москву поедут только пятнадцать человек! — он задыхался от восторга, а мне было дико, что кто-то может так искренне радоваться за успехи другого человека.

— Да-да, повезло, — впервые в жизни я чувствовал что-то несколько напоминающее смущение.

Теперь я понял, почему Малыгина чуть что заливается краской. Ощущение и правда было горячительное.

— Чего ты разорался, Корчагин? — Баширов бросил на нас недовольный взгляд.

— Игнат, ты участвовал в олимпиаде от "IGM"? — Паша чуть не подпрыгнул на стуле. — Яр едет в Москву!

Баширов ничего не ответил и, поморщившись, отвернулся. Вот уж кто был совсем не рад за меня.

Реакция Павлика поразила меня до глубины души. Ведь он же сам потерпел неудачу! Почему в нем нет ни грамма зависти? Почему он радуется за меня так, словно победил сам?

От так гордился тем, что я прошел в третий тур, что тут же побежал рассказывать об этом Одинцовой. Та присоединилась к похвалам, а я не мог поверить в то, что это все по-настоящему. Павлик был уже третьим человеком на моем пути (после Севки и Алисы), который своим поведением рушил сложившейся в моей голове стереотип "каждый ищет выгоду только для себя, каждого волнует только своя задница".

Прогресс в отношениях Корчагина и Одинцовой был на лицо. Они наконец-то начали непринужденно общаться. Пару раз за эту неделю Павлик удачно пошутил, добившись того, что Наташка кокетливо хихикала.

Теперь мы вчетвером стали общаться еще теснее, обедали в столовой за одним столом и иногда гуляли после школы.

Как-то Алиса предложила всем вместе сходить в кино вечером. Одинцова с легкостью согласилась, и Корчагин, предвкушая, как будет сидеть с ней в темном кинозале, буквально засветился от счастья.

Договорились встретиться около Наташкиного дома, потому что кинотеатр был недалеко от него. Мы с Павликом были на месте чуть раньше назначенного времени и решили немного поупражняться на турниках в соседнем дворе.

Надо сказать, Корчагин поразил меня своим упорством. Было видно, что все это время он занимался каждый день. Он выполнял все упрощенные упражнения и даже четыре раза смог подтянуться. По-настоящему, без опоры.

— Скажи честно, ты из-за Наташки так стараешься? — подшутил я над Павликом.

— В смысле? — испуганно заморгал Павлик.

— Ну в смысле ты и так покорил ее своим пением, а сейчас подкачаешься и вообще станешь парнем мечты, — усмехнулся я.

— Ты думаешь, я ей нравлюсь? — в эту секунду Павлик был похож на пса в ожидании косточки.

— Не знаю, Паш, я не силен во всей это сентиментальной лабуде, но то, что она согласилась идти с тобой в кино — хороший знак.

— Но мы же идем вчетвером, поэтому по сути это даже не свидание, — он понурил голову.

— Ну для нас с Алисой — это точно свидание, так что у вас тоже есть все шансы, — я похлопал его по плечу.

Павлик разинул рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Вместо этого продолжил яростно выполнять упражнения.

Я тоже запрыгнул на турник, но перчаток, в отличии от Павлика, у меня не было, и ладони мгновенно обожгло холодом. Не успел я подтянуться и с десяток раз, как услышал обеспокоенный голос Корчагина:

— Яр, что они тут делают? — он смотрел куда-то вдаль. — Блин, они к нам идут.

Я спрыгнул на землю и посмотрел туда, куда напряженно глядел Павлик. По направлению к нам шла толпа из семи человек, в числе которых я узнал Тарасова и Баширова. Все были одеты в черное, а на головы натянули капюшоны.

Не надо быть гением, чтобы догадаться, зачем эта многолюдная компания направлялась к нам. "Эх, семь против одного — многовато. Павлик не в счет. От него в драке проку мало," — промелькнула мысль.

Умом я понимал, что правильней всего сейчас будет свалить. И, конечно, свалил бы будь на месте моих одноклассников обычная гопота. Но почему-то тело не реагировало на команды разума. Я так и смотрел на них в упор, стоя на месте.

Наверное, мной руководили два мотива. Во-первых, гордость. Тупая, необоснованная и бесполезная. Во-вторых, я сомневался, что "домашние детки" смогут учинить то, что меня реально испугает. Даже толпой.

Когда нас разделяло меньше десяти метров, Павлик дрожащим голосом проговорил:

— Привет, ребята! Как дела?

Но ему никто не ответил. Тарасов буравил меня прямым взглядом, я не отводил глаз. Тем временем двое крупных незнакомых мне парней отделились от группы и начали обходить меня сзади.

Их план был очевиден, но поделать я ничего не мог. Я был в ловушке.

— Ну что, Калашников, извиняться будем? — смачно сплюнув на землю, спросил Глеб.

— Только после тебя, — улыбнулся я.

Тарасов едва заметно кивнул головой тем парням, что были сзади. И я кожей почувствовал, что они двинулись ко мне.

Первый попытался схватить меня за локоть, но я увернулся. Второй замахнулся, и его кулак пролетел в паре сантиметров от моего лица. Я нанес точный удар-подсечку по ноге первому, и тот упал на землю. Я отскочил в сторону, стараясь перемещаться как можно активнее, чтобы не дать противникам одновременно атаковать меня.

Но их дружки не дремали: полетели на меня всей гурьбой с разных сторон. Так что я бил без особой цели, просто махал кулаками, попадая кому-то то в нос, то в живот, то в бровь.

Все это время я слышал причитания Павлика, который пытался запрыгнуть на толпу, но его грубо оттесняли назад.

Конечно, эта потасовка не могла продолжаться долго. В итоге меня скрутили и поставили на колени, чтобы не рыпался.

— Вы совсем, что ли?! Я полицию сейчас вызову! — орал Павлик.

— Закрой рот, Корчагин! — оборвал его Глеб.

Затем он подошел ко мне и с размаху вмазал в челюсть.

Признаю, удар у Тарасова был славный. Хорошо поставленный, четкий и уверенный. То, что я не отключился, было счастливой случайностью. Наверное, я бы не удержался и упал на землю, если бы его соратники "заботливо" не поддерживали меня за скрученные руки и горло.

Во рту мгновенно появился железный вкус крови. Я сплюнул и улыбнулся. Как же мне все это знакомо. Разбитые губы, ноющая челюсть, слезящиеся глаза. В голове промелькнули воспоминания о десятках драк в детдоме, и во мне даже шевельнулось что-то вроде ностальгии.

Внезапно Павлик, собравшись силами, взял и, как маленький бешеный зверек, напрыгнул на Тарасова. Это было настолько неожиданно, что прежде чем Глеб успел понять, что происходит, Павлик своими маленькими кулачками пару раз умудрился ему врезать.

— Корчагин, ну ты олень! — с этими словами бугай оттолкнул от себя кучерявого очкарика, и тот повалился на землю.

Но не успел Глеб снова подойти ко мне, как Павлик вскочил и опять полез к Тарасову с кулаками. Но на этот раз он доигрался. Получил настоящий удар в нос, из которого моментально хлынула кровь. Корчагин скрючился и заскулил.

— Не трогай его, дебил! У него же астма! — заорал я на Тарасова, но тот, к счастью, уже забыл про Корчагина.

"Черт! Лишь бы нос не сломал!" — пронеслось голове, но долго жалеть Павлика у меня не вышло. Очередной удар Глеба в поддых сложил меня пополам.

Финал сего невеселого действа был легко предсказуем: после того, как Тарасов, избив меня, потешит свое уязвленное самолюбие, вся толпа будет пинать меня, лежащего на земле, ногами, а мне ничего не останется, как сжаться в тугой комок и ждать пока им надоест меня мутузить. Это был стандартный сценарий, известный мне еще со времен начальной школы. Однако в этот раз что-то пошло не так.

— Никитка, поганец, ты, что ли?! — раздался откуда-то незнакомый женский крик.

Я, как и вся компания Тарасова, посмотрел в сторону, откуда доносился голос. У подъезда стояла полная женщина лет шестидесяти с воинственным видом и цветастым полотенцем в руках. На ее голове был повязан белый платок, а поверх ярко-желтого халата с подсолнухами она накинула кудрявую то ли шубу, то ли пальто.

Повисла пауза. А женщина тем временем приближалась к нам, щурясь и внимательно вглядываясь в одного из тех амбалов, которые держали меня.

— Ах ты, ирод окаянный! — завопила она.

— Теть Надь, я это… Вы не то подумали, — хватка за спиной ослабла и парень попятился назад. Вслед за ним меня отпустили и двое его помощников.

— Ах ты, скотина бессовестная! Совсем страх потерял! Под моими окнами безобразничаешь?! Посрамился бы! — женщина подбежала к испуганному парню и начала лупить его полотенцем.

Зрелище это было уморительное. "Паршивец Никитка", как все время называла его тетя Надя, отскакивал и уворачивался от цветастого полотенца, которым женщина орудовала, словно самурай мечом. При этом он выкрикивал оправдания типа: "теть Надь, я ж ниче не делал", "теть Надь, бате не говорите" или "теть Надь, я больше так не буду".

— Со мной шутки плохи, оболтус ты эдакий! Я такого позора у себя под окнами не потерплю! Иш собрались тут, здоровые лбы, целой гурьбой на двоих поперли! Стыд-то какой! Сила есть, ума не надо! — грозно ругала "паршивца Никитку" женщина, стоя перед ним с упертыми в бок руками и смотря на него снизу вверх.

Парень перед ней весь сжался и с виноватым видом потупил взгляд в землю, изредка кивая головой.

Боевой настрой женщины распугал всю компанию моих "карателей". Некоторые из них улизнули в самом начале концерта тети Нади. Остальные тихонько пятились назад сейчас, когда поняли, что завершить начатое у них не получится.

Воспользовавшись ситуацией, я поднялся на ноги, проверил работоспособность челюсти и отряхнул колени. Затем перевел взгляд на Павлика, который сидел на лавочке и прижимал руку к лицу.

— Покажи, — сказал я, аккуратно отводя ладонь Павлика и внимательно всматриваясь в него.

— Перелома нет, — вынес я свой вердикт. — Это я как эксперт по сломанным носам могу сказать.

— Уф, — облегченно выдохнул Корчагин. — А ты как? Цел?

— Ой, да я вообще легко отделался, — с улыбкой отозвался я, переводя взгляд на тетю Надю, которая уводила паршивца Никитку со двора, все еще ругаясь и негодуя.

Мы с Павликом вновь посмотрели друг на друга и вдруг начали ржать.

— Это моя первая драка, — признался он.

— Боевое крещение! — ответил я, садясь рядом с ним.

Теперь мы с Павликом стали еще ближе и оба чувствовали это. Я смотрел на кучерявого ботаника и с трудом мог поверить, что он стал моим другом. Ведь именно им я теперь считал Корчагина. Мы были такими разными, но, несмотря на это, смогли найти общий язык. Никогда бы не подумал, что подружусь с "домашним" пареньком, повернутым на математике. Эх, чем черт не шутит!