Глава 8

Алиса

Книги я люблю, больше чем кино. Фильмы напоминают мне короткий курортный роман, который заканчивается, едва начавшись. Только успеваешь полюбить героев, только втянешься в происходящее на экране… И через пару минут на тебе: развязка и финал. А потом не можешь отделаться от ощущения, что тебя обманули. Ведь все только началось, когда оно успело закончиться?

С книгами же все по-другому. Вы будто ходите на свидания. Книга может лежать с тобой в кровати, нежиться в ванной или дышать свежим воздухом в саду.

Ты знакомишься с героями постепенно, не торопясь. Узнав их новую черту характера, идешь в школу, гуляешь, думаешь. У тебя есть время понять, нравится ли тебе персонаж. Ты успеваешь сформировать о нем свое собственное мнение.

А потом вечером перед сном вы встречаетесь с книгой снова, и ваше общение расслабленно и уютно. Можно сколько угодно раз перечитывать понравившиеся диалоги или зацепившие фразы. Тебя никто не торопит, не навязывает свой темп. Ваш с книгой роман протекает плавно и естественно, как в обычной жизни.

В пятницу вечером я надела уютную пижамку с котиками, заплела волосы в косу и залезла под одеяло с книжкой в руках. "Виноваты звезды" — гласила обложка. Сегодня мне предстояло узнать, чем закончится история любви двух больных раком подростков. Я настроилась читать, не жалея слез, потому что чутье мне подсказывало, что без них тут точно не обойдется.

Когда раздался стук в мою комнату, я вздрогнула.

— Войдите, — отозвалась я.

На пороге появилась Венера. Вид у нее был взволнованный. Она заламывала наманикюренные пальчики и нервно покусывала нижнюю губу.

— Лисенок, мне надо с тобой поговорить, — сказала она, закрывая за собой дверь и садясь на мою кровать.

— В чем дело? — спросила я, откладывая книгу.

Венера вздохнула, явно не зная, с чего начать. Ее волнение начало передаваться и мне.

— Мельникова написала мне, что у Феда роман с танцовщицей из "Сандала", — с траурным видом сообщила она.

— Чего? — не поверила я ушам.

— Короче, на прошлых выходных Лина была в "Сандале" и видела, как Фед зажимал сисястую танцовщицу у бара, — чуть не плача, заявила Венера.

Ангелина Мельникова была "заклятой" подругой Венеры еще со школьной скамьи. Девушки формально дружили, но по факту все время конкурировали и всячески старались уколоть друг друга.

Так, в детстве Венера рассказывала про Ангелину всякие небылицы за спиной, а при личном общении неизменно называла ее лучшей подругой. В отместку Мельникова всегда проявляла повышенный интерес к парням, которые нравились моей сестре. И пару раз у них возникали нешуточные споры из-за этого. Но, несмотря ни на что, девушки продолжали общаться и проводить время в одной компании. Знаю-знаю, извращение какое-то. Но так тоже бывает.

— А, может, Лина это специально сказала? — предположила я. — Может, завидует вашим с Федом отношениям?

— Я тоже так сначала подумала, — шмыгнула носом Венера. — Но потом она прислала мне это.

Сестра разблокировала свой телефон и поднесла его к моему лицу. На экране я увидела смазанное фото, где парень, действительно напоминающий Феда, то ли целовал в шею, то ли просто обнимал девушку в стрингах и лифчике, обшитом декоративными камнями. Так, как правило, одевались танцовщицы go-go в клубах.

— Ну… Тут не совсем понятно. То ли Фед, то ли просто похожий парень. Лица почти не видно, — неуверенно сказала я.

— Да, но я знаю, что в этот вечер Фед был в "Сандале", — обреченно произнесла Венера. — Так что вероятность того, что на фото он, довольно высока.

— Может, тебе стоит спросить у него обо всем напрямую? — предложила я, сочувственно поглаживая сестру по спине.

— Нет, Лисенок, у меня созрел план, — утерев слезы, сказала она. — Завтра мы пойдем с тобой в "Сандал" и проследим за Федом.

На секунду я потеряла дар речи. Не знаю, что меня больше поразило: абсурдность плана сестры или ее намерение взять с собой именно меня. Ведь я никогда не участвовала в их "клубных марафонах" и вообще была далека от ночной жизни.

— Эм… Венера, прости, конечно, но почему я? Тебе не кажется, что Белла или кто-нибудь из твоих подруг лучше подойдет на эту роль?

— Лисенок, — вздохнула она. — После того, как Толя сделал Белле предложение, она окончательно зазналась. Теперь, понимаешь ли, серьезная дама, и ведет себя так, будто не блевала в унитаз с перепоя на вечеринках у одногруппников.

В голосе Венеры сквозило раздражение. Она сделала глубокий вдох и продолжила:

— Я буду с тобой откровенной. Из всего моего окружения я могу доверять только тебе. Ну и маме. Но маме я говорить об этом не хочу, пока на сто процентов не буду уверена в том, что это правда. Она и так недолюбливает Феда, — почти шепотом говорила сестра. — Все мои подруги, хоть внешне и посочувствуют мне, в глубине души будут злорадствовать. Станут смаковать то, как Венере Малыгиной изменил парень, которого она любила. А я не хочу доставлять им это удовольствие, пока есть хоть малюсенький шанс, что информация про Феда и ту шлюшку — фейк.

Венера замолчала. Взгляд устремлен в одну точку. Лицо серьезное и напряженное.

— Ну а Белла? Она не такая. Она не будет злорадствовать, — тихо произнесла я.

— Возможно, что нет. Но я так и вижу, как она свысока и жалостливо смотрит на меня. Ведь у нее-то есть Толя, взрослый солидный мужчина. Не то, что мой Фед — клубный мальчик и прожигатель жизни, — слегка покачав головой, сказала она. — Но я его люблю. Правда люблю. И ничего с собой поделать не могу. Понимаю, что по-хорошему мне тоже надо найти кого-нибудь а-ля Анатолий. Тогда будет мне и замужество, и статус в обществе, и уважение окружающих. Но я без любви не могу, Лисенок. Я без любви сдохну.

Я уважала сестру за то, что она выбирала жить так, как чувствует, а не так, как положено. Но все же ее план слежки казался мне безумным.

— Венер, я тебя понимаю и поддерживаю. Но что именно ты хочешь увидеть в "Сандале" на выходных? Может, Феда там вообще не будет? А даже, если будет, то он же тебя узнает и тогда, конечно, не полезет к этой танцовщице…

— У Гущина мальчишник в субботу в "Сандале", Фед приглашен, — с уверенностью заявила сестра.

— Но… Ведь если у Гущина мальчишник, то там будет и Артем! Они нас точно узнают, здесь без шансов! — воскликнула я.

— Не узнают, — спокойно ответила Венера. — У меня все схвачено. Я купила нам с тобой парики. В субботу в клубе будет куча народу, мы будем держаться в тени.

Кошмар! У моей сестры реально поехала крыша. Она собиралась проникнуть в самый дорогой клуб нашего города в парике, чтобы следить за собственным парнем!

— Венера, пожалуйста, — взмолилась я. — Не заставляй меня этого делать. Я боюсь. Я не люблю клубы. Я там вообще ни разу не была, празднования ваших с Беллой дней рождения не в счет. Я тебе все запорю, уж лучше иди одна.

— Лисенок, я когда-нибудь тебя о чем-то просила? Для меня это важно, — смотря мне прямо в глаза, сказала Венера. — Если это окажется правдой, и Фед мне изменяет, я прям на месте умру. Ты должна помочь мне.

Я растерянно огляделась по сторонам, словно надеясь, что в моей комнате вдруг окажется кто-то, готовый составить Венере компанию в ее непростом деле. Ох, до чего же мне не хотелось во все это лезть. Но я впервые в жизни видела Венеру такой расстроенной, поэтому, очевидно, выбора у меня не оставалось.

— А что мама? — зацепилась я за последнюю возможность избежать участия в слежке за Федом. — Она меня, наверное, не пустит в клуб.

— Маму я беру на себя. Даже не переживай об этом, — отмахнулась сестра. — Она будет только рада. Все время переживает, что ты у нас недостаточно… Светская.

- Что? Я недостаточно светская? Это еще почему? — возмутилась я.

— Лисенок, благотворительность, помощь нуждающимся, уход за стариками — это все, конечно, очень мило, но тебе скоро восемнадцать. Ты же девушка, — с укором сказала она.

Связи между моим возрастом, половой принадлежностью и добрыми делами я не уловила. Но спорить не стала. В этом вопросе мы с Венерой точно никогда не сойдемся.

Сестра чмокнула меня в щеку и пошла спать. А я так разнервничалась из-за диалога с ней, что никак не могла сосредоточиться на книжке. Глаза бегали по строкам, но сознание было далеко. Поняв, что намеченное свидание с книгой сорвано, я выключила свет и постаралась уснуть.

Однако мысли о Венере и Феде против моей воли кружились в голове. Честно сказать, я не верила, что Фед способен на такую подлость. Да, у них с моей сестрой были непростые отношения: они часто ссорились, кричали друг на друга, бросали трубки и вообще вели себя в высшей степени импульсивно. Но я видела, как Фед смотрел на нее в периоды затишья. В его глазах была любовь и нежность. Нет, он не мог променять Венеру на какую-то девчонку из клуба. Не мог.

Ярослав

Неожиданно вечером мне написал Павлик и пригласил к себе домой в субботу, чтобы вместе подготовиться к олимпиаде. Я согласился. Но, откровенно говоря, не из-за математики.

Дело в том, что меня как магнитом тянуло в гости к "домашним деткам". Мне нравилось смотреть на уютные квартиры, в которых они жили вместе с родителями. Несколько раз, когда я ходил к семьям, то замечал у них совершенно особенную атмосферу тепла и уюта. Запах домашней еды смешивался с душевными разговорами. Люди называли друг друга по имени, и это было прекрасно.

В детском доме к нам очень редко обращались персонально, только если накосячишь. А в обычных случая мы слышали либо "так", либо "все". Именно с этих двух слов начинаются девяносто процентов предложений всех воспиталок и других работников приюта. Никакой индивидуальности, никакой исключительности. Лишь бездушное "так" и обобщенное "все".

Павлик жил в девятиэтажке недалеко от школы. Квартира была небольшая, но чистая и с хорошим ремонтом. Вместе с одноклассником на пороге меня встречала его мать, стройная кучерявая женщина лет сорока. Вот, значит, в кого Корчагин пошел волосами.

Родительница была приветлива, дружелюбна и показалась мне совсем непохожей на тех истеричных мамашек, которые приходили по мою душу к директору в начале года. При встрече она представилась мне Еленой Федоровной.

Когда мы с Павликом позанимались часа два, я почувствовал, что с меня хватит. А вот мой напарник только вошел вкус: его глаза горели, он поправлял очки, как у Гарри Поттера, чаще обычного и говорил о показательных неравенствах со странным придыханием.

— Слушай, Паш, а ты вообще о чем-нибудь, кроме алгебры, думаешь? — не выдержав, спросил я.

— Эм… Ну, конечно, меня все предметы, по которым я ЕГЭ сдаю интересуют. Больше всего, конечно, смущает русский, его ведь обязательно сдавать надо, а у меня хроническая неграмотность…

— Да я не про учебу, — вздохнул я. — Спорт какой-нибудь, может, любишь? Марки собираешь?

— Ну со спортом у меня проблемы, — покачал головой он. — Я же астматик.

Я замечал, что порой Павлик достает из рюкзака какое-то лекарство, напоминающее ингалятор, и орошает им горло, делая при этом глубокий вдох. Поначалу, я думал, что он просто простужен, но когда Корчагин продолжал пользоваться средством уже несколько недель, я смекнул, что дело не в простуде.

— Хреново. И что, из-за этого тебе противопоказана любая физическая активность? — спросил я.

— Нет, не противопоказана. Даже желательна. Я и на физкультуру ведь вместе со всеми хожу. Олег Иванович меня жалеет, закрывает глаза на мои низкие показатели. Наверное, видит, что я правда стараюсь. Но это этого толку мало… Просто я такой хлипкий от природы, что ничего, кроме плаванья, у меня нормально не получается. Поэтому два раза в неделю я посещаю бассейн, — грустно сообщил Павлик.

Я посмотрел на его худенькие плечи и руки, свисающие точно плети. Грудная клетка впалая и неразвитая. Голова с копной густых, вьющихся волос казалась очень большой относительно тела. Он напоминал чупа-чупс на тоненькой палочке.

— А, может, тебе надо как-то, ну, подкачаться, что ли? — предложил я.

— Мама не разрешает, говорит, что мышцы в мужчине не главное. А для здоровья школьной физкультуры и бассейна мне вполне достаточно, — Павлик выглядел удрученным.

— А батя твой что говорит?

— Папа? Он с мамой никогда не спорит, особенно в вопросах моего воспитания.

— Ясно, — сказал я, откидываясь на спинку стула и закидывая руки за голову. — А с девчонками у тебя как? Нравится кто-нибудь?

Павлик стал пунцово-красным.

— Нравится. Только это бессмысленно. Мне все равно ничего не светит, — с нотками безнадежности в голосе отозвался Корчагин.

— Почему? Некоторые девчонки любят ботаноидов, — пожал плечами я.

Павлик оскорбленно посмотрел на меня, очевидно, обидевшись на то, что я назвал его ботаноидом.

— Ой, да ладно. А то ты не знал, что ты главный умник в классе, — усмехнулся я.

— Наверное, — вздохнул он. — Только той, кто мне нравится, отличники точно неинтересны. Ее привлекают парни вроде тебя: крупные, курящие, со взглядом, по которому сразу понятно, что может, не задумываясь, врезать.

— Хулиганье, короче, — кивнул я. — На Наташку Одинцову, что ли, запал?

Павлик часто заморгал и нервно заерзал на стуле.

— С ч-чего ты взял? — заикаясь, спросил он.

— Да я же вижу, как ты на нее пялишься. Я в первую неделю понял, что тебе в школе интересны только две вещи: алгебра и Наташка, — усмехнулся я.

— Да, нравится она мне. Я с пятого класса в нее влюблен, — признался Павлик.

— Губа у тебя не дура. Наташка — девушка видная, — рассмеялся я, изобразив руками ее внушительных размеров буфера.

Павлик посмотрел на меня презрительно и даже с долей злобы.

— Наташа — самая красивая женщина на свете, — заявил он, расправляя плечи.

— Да кто ж спорит, чувак? — примирительно улыбнулся я.

— Ну а ты? У тебя, наверное, девчонок вагон и маленькая тележка? — буравя меня взглядом больших серых глаз, спросил Павлик.

— Я не жалуюсь.

— А ты… Ты уже… Ну… Делал… Это… — формулируя свой вопрос, Павлик успел покраснеть, побледнеть и снова покраснеть.

— Трахался? — подсказал я.

Павлик кивнул.

— Ну да, — еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, ответил я.

По-моему, Павлик не то, чтобы сексом никогда не занимался, он и слова "секс" никогда не произносил.

— И как? — спросил он, вытягивая шею вперед.

— Да нормально, Паш, нормально, — я все-таки рассмеялся.

Чувствовал себя словно препод по половому воспитанию перед пятиклашкой.

— А мне кажется, я так и помру девственником, — с горечью отозвался Корчагин.

Я хотел сказать ему что-то ободряющее, но не был силен в утешающих речах. В конце концов, проблема отсутствия женского внимания передо мной никогда не стояла. Да и знакомых с такой бедой до Павлика у меня не было.

У моего лучшего друга Севки с бабами дела обстояли еще лучше, чем у меня. Смазливая, как у актера, рожа делала его чуть не самым востребованным парнем в любой компании. Так что девчонки бегали за ним табунами.

Правда, вкус у Севки был своеобразный. При столь широком выборе, он всегда останавливал внимание на самых… Как бы это помягче выразиться? На самых крупных женщинах.

В отличие от меня, он предпочитал девах с него ростом, да и весили они, я думаю, как он. Дородные и тучные, лично мне эти дамы напоминали баржу. А вот Севка находил их огромные зады и необъятные груди крайне привлекательными.

"Лучше плавать по волнам, чем биться о скалы," — с видом философа говорил Севка, когда я пытался "постебать" его подружек. На вкус и цвет, как говорится, товарищей нет.

Вот и Корчагин тоже влюбился в Одинцову, которая явно была великовата для него. К Наташке у меня вопросов нет: стройная, фигуристая, все в меру. Но вот Пашка был настолько хлипкий, что выглядеть мужественно у него бы получилось лишь рядом с девочкой-семиклассницей.

Вид у парня сделался совсем грустный, и от этого он казался еще более щуплым, чем обычно. Я уж было открыл рот, чтобы все-таки попытаться выдавить из себя несколько участливых реплик, но ситуацию спасла мама Корчагина, которая, постучав, вошла в его комнату и пригласила нас на кухню обедать.

На столе стояли три тарелки с ароматным борщом, при виде которого желудок тут же заурчал. Суп был нереально вкусный: густой, наваристый с большими кусками мяса. Просто небо и земля по сравнению с тем борщом, который я обычно ел в детдомовских столовках.

Я спорол свою порцию супа в прикуску с хлебом за считанные секунды. Павлик же ковырялся в тарелке и, казалось, ел без аппетита.

— Ярослав, а вас в детском доме хорошо кормят? — с улыбкой поинтересовалась Елена Федоровна.

— Нормально. Но столовская стряпня с вашим борщом ни в какое сравнение не идет, — ответил я.

— Спасибо. Может, добавочки? — спросила она.

— Нет, благодарю, я наелся.

— Ну, как ваши успехи? Подготовились к олимпиаде? — она перевела взгляд на сына.

— Ой, мама, нам еще готовиться и готовиться, там край непочатый, — вздохнул Павлик.

— Значит, после еды опять пойдете учиться? — Елена Федоровна потрепала Павлика по волосам.

— Вообще-то мы хотели прогуляться, — ответил я за Корчагина. — У меня лично мозги уже плавятся от цифр и формул. Ты не хочешь проветриться, Паш?

— Эм… Ну, хорошо, — нерешительно отозвался он.

Поблагодарив Елену Федоровну за обед, мы вернулись в комнату Павлика, и он стал одеваться. Собирался Корчагин долго и нудно, будто девчонка. Смотрел на градусник за окном, совещался с матерью по поводу того, что ему надеть, и несколько раз спросил меня, не сильный ли на улице ветер.

Я еле дождался, когда Павлик наконец оденется. Ну как можно столько копаться?

Мы вышли на улицу, и прохладный осенний ветер дунул нам в лицо. Небо было грязно-серого цвета, солнце едва проглядывало сквозь тяжелые тучи, растительность приобретала багрово-золотистый оттенок — типичный октябрьский денек.

— Чем займемся? — с опаской поглядывая на меня, спросил Павлик.

— Сейчас покурю, потом решим, — отозвался я, вытаскивая из кармана куртки сигареты.

— Ты в курсе, что каждая сигарета сокращает твою жизнь на пять с половиной минут? — осуждающе произнес Корчагин.

— Ой, Павлик, давай без нравоучений, я все знаю, вон, Минздрав уже предупредил, — я ткнул пальцем в пачку сигарет, на которой были изображены отвратительного вида легкие. Очевидно, они принадлежали заядлому курильщику.

Порой я задумывался, почему я курю. Зависимость? Скорее всего. Мог бы я бросить? Думаю, да. Хотел ли я бросать? Наверное, нет. Я знал, что сигареты — это наркотик, что они вредны и из-за них можно откинуть коньки раньше времени. Но, мне казалось, все эти болезни могут случиться с кем угодно, но только не со мной. Я привык к ужасным картинкам на пачках сигарет и уже не обращал на них внимания.

Короче говоря, между "знать" и "понимать" есть огромная разница. Можно владеть большим количеством информации, фактами, но не осознавать их смыла и значения. Вот, наверное, почему я продолжал курить. Я знал, что это плохо, но не понимал этого.

Утолив жажду никотина, я предложил Павлику прогуляться, и мы забрели в пустой двор, где были неплохие турники. Повинуясь порыву, я подскочил к перекладине и выполнил на ней подъем с переворотом.

Помнится, в прошлом году мы с Севкой часами торчали на турниках, пытаясь выполнить на них различные штуки-трюки. Тело тут же вспомнило забытый навык.

— Ого, какой ты сильный, — восхищенно протянул Павлик и, подойдя к турнику, оперся на него.

— Чего встал? Давай подтягивайся, — скомандовал я.

— Я… Я не могу, — тихо ответил он.

— Чего? — я соскочил на землю. — Ни разу? Павлик, ну ты мужик или нет?

— При чем тут мужик или не мужик? — вспыхнул Корчагин. — Я же тебе говорил, у меня астма!

— Астма-астма, чего заладил? Отговорки это все. Даже с астмой люди раз по десять подтягиваются. Хватай давай перекладину!

— Я никогда раньше не пробовал, — неуверенно ответил он. — Вдруг приступ начнется?

— У тебя баллончик с лекарством с собой?

Павлик кивнул.

— Ну начнется, брызнешь. Оно же помогает. К тому же, раз ты никогда не пробовал, так может статься, что турник — это прям твое, — сказал я, подходя к Корчагину. — Глядишь, накачаешься, и Наташка тебе даст.

Павлик одарил меня укоризненным взглядом.

— Только не говори, что не думал об этом. Наверняка, в мыслях ты ее уже во всех позах, — расхохотался я.

— Все-все, Калашников, я согласен, — Павлик подпрыгнул и повис на турнике.

— Ну вперед! — подбодрил его я.

Но Корчагин продолжал висеть, подергивая ногами. Видимо, именно так выглядела первая попытка подтянуться у человека, который никогда этого не делал.

— Так, все ясно, — я похлопал одноклассника по плечу. — Давай начнем с чего-то попроще.

Я подошел к самому низкому турнику, обхватил руками и опустился под него, вытянув ноги. Затем стал подтягиваться в такой позе.

— Вот так, понял? — спросил я, глядя на Павлика. — Раз-раз, причем стараешься подтянуться как можно выше, за подбородок.

Утвердительно покачав головой, Павлик занял мое место и принялся исполнять показанное мной упражнение. Облегченный вариант получился у него гораздо лучше. Хотя вид у него был такой, будто он тягает стакилограммовую штангу: зубы сжаты, глаза на выкате, на лице застыло напряжение.

— Молодчик! — похвалил я. Когда сможешь в таком варианте раз двадцать-тридцать подтянуться, пойдем дальше. Ты как себя чувствуешь? Жив?

Павлик улыбался и тяжело дышал, но приступа вроде не было.