Глава 14

На мгновение перед глазами появилась красная пелена. Я забыл, кто она…Напомнила. Минута очарования исчезла, и внутри снова заклокотала ненависть. Я усмехнулся и наклонился к ее лицу.

– А еще моей женщиной, матерью моих детей. Немало в обмен, на сомнительное счастье, сочетаться браком с такой как ты. Наши на ваших не женятся.

– Тогда зачем женишься ты?

– Затем, что только так я могу спасти мой народ.

– Потому что мой отец сильнее. Он придет сюда и уничтожит вас всех!

– Но только если ты не станешь одной из нас. Как можно уничтожить семью своей дочери, а вдруг кроме всего прочего она беремена?

– НИКОГДА!

– Что никогда? Не понесешь от меня? – наклонился к ее лицу и повел носом возле ее шеи. Как же сладко она пахнет. Меня трясет от ее запаха. – В первую же ночь я впрысну в тебя свою сперму. И в первую, и во вторую и во многие другие после нее. Я буду трахать тебя снова и снова всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я слышал твоя мать была очень плодовитой. Сколько вас в семье? Четверо? А нет…уже трое. Как я мог забыть – твой брат совсем недавно умер!

– Вы его убили. Ты и твои проклятые мерзкие людишки. Набросились на одного всей толпой. Знаю я вашу трусость.

– Ты ничего о нас не знаешь! – зашипел ей в лицо, – Ничего! Но ты узнаешь и научишься. Ты станешь одной из нас!

Наклонился еще ниже, сатанея от её запаха и участившегося дыхания:

– И да – станешь моей вещью, моей собственностью. Мне ничего не помешает если я захочу тебя взять. Но ты и об этом можешь молиться, пока я буду иметь тебя снова и снова, распластанную подо мной. Мою. Ты можешь орать от наслаждения твои молитвы. Со мной можно все, Оляяя, пока мне это нравится. У нас в таборе женщина должна удовлетворять прихоти своего мужа. Все прихоти. Учись покорности – она тебе пригодиться.

Вздернула подбородок и посмотрела прямо мне в глаза.

– Я никогда тебе не покорюсь. Запомни – НИКОГДА. Читай по слогам или запиши где-нибудь. Никогда не стану вещью. Так что, согласна, твое счастье весьма сомнительно, цыган. Ты выбрал в жены женщину, которая желает тебе смерти.

Я прищелкнул языком и приподнял ее подбородок еще выше кончиком пальца в перчатке. Меня заводит и одновременно бесит ее упрямство. Меня трясет от него и бросает в холодный пот. Хочется ударить и обнять. Убить и воскресить.

– Это был правильный выбор. Поверь, я не совершаю необдуманных поступков. Впрочем, это и твой выбор тоже.

– У меня его не было, – сказала с горечью, и на дне глаз снова блеснули слезы, – Я бы лучше перерезала себе горло.

– Неужели? Так что тебе мешало отказаться? Разве не желание остаться в живых?

– Нет! Желание, чтобы из-за меня не страдали мои люди. Я их привела сюда, и я за них отвечаю. Но я тебе обещаю: когда-нибудь один из нас с тобой обязательно сдохнет. Слово Ольги Лебединской.

– Завтра у тебя не будет даже этой фамилии. Ты станешь Алмазовой. А насчет того, кто из нас сдохнет, решать буду я.

– Ты самоуверенный идиот. И тебе не хватает мозгов понять, что твой план обречен на провал. Мой отец все равно убьет всех вас, он вас уничтожит, как и много лет назад. Он не посмотрит на меня. Я это последнее что его волнует в этом мире. Неправильные ставки, цыган! Ты самоуверенный, ты не понимаешь, что может быть и по другому, мой отец стратег, он привык строить ловушки и ты попадешься, а я не помогу. Я последнее на что посмотрит Лебединский принимая решения.

– Думаешь? Значит стоит выпустить тебе кишки или отправить на потеху своим ребятам, а потом вернуть тебя попользованую отцу. Опустить тебя так низко, чтоб ты больше не могла подняться? Что лучше стать подстилкой цыгана и его шлюхой или стать его женой!

– Лучше умереть!

– Сколько пафоса. Слишком много книг прочла, Оля. Слишком много лишних слов и мыслей. Ты ведь не идиотка и прекрасно понимаешь, что я предлагаю тебе далеко не самую худшую сделку. Стать женой цыганского барона, родить ему наследников, спасти наших людей от вражды и наконец-то, возможно, достигнуть мира. Огнево принадлежит мне. И теперь будет принадлежать и тебе. Ты не думала об этом?

– А ты слишком глуп, чтобы не понять – иногда невозможно переступить через себя и через свою ненависть. Мне лучше умереть, чем позволить тебе к себе прикоснуться!

– Думаешь я спрошу разрешения?

Опустил взгляд на её губы и резко прижал девушку к стене, от неожиданности она вцепилась мне в плечи, глядя расширенными от ужаса глазами. И все завертелось внутри. К черту её реальность, где она что-то из себя представляла и имела право голоса. Здесь она никто. Все стерлось. Она запомнит этот момент на всю жизнь. Потом будут другие, когда я покажу ей, кто она, и кто я, но этот она запомнит.

Не удержался, провел пальцами по её губам.

– Прежде всего покорность, – хрипло, продолжая трогать, ласкать её рот, оттягивая губу вниз, глядя на ровные зубы, на десны, мечтая вылизывать их языком, погружать его глубже, переплетать с ее языком.

– Не смей, – а я смотрел, как двигаются её губы, и внутри меня все переворачивалось. То самое темное волчье, звериное, лишающее контроля. Эти губы… везде на моем теле. Она помнит мой вкус? Помнит вкус моего оргазма у нее во рту? Помнит, как этими губами…Проклятье!

Рука скользнула по ее лицу и я рывком сжал горло Ольги, одновременно с этим прижимаясь к ее губам своими… жадно в них вгрызаясь, удерживая девушку за шею. Замычала, пытаясь вырваться, но я сжал сильнее пальцы и еле сдержал стон от этого прикосновения. Вкусно…даже так. По телу прошла волна. Я кусал её губы: верхнюю, нижнюю, и с трудом сдерживал стоны дичайшего удовольствия. Пока не почувствовал, как она оседает в моих руках, и тут же разжал пальцы. Посмотрел ей в глаза…Лучше бы не смотрел – там не просто отвращение, а шок от ненависти и презрения. Полоснула по сердцу. Я думал, уже не возьмет ничем. Время закалило. Шрамы дубовые стали. Ан нет. Режет, входит, как по маслу, взгляд этот. Она сползала по стене, а я уже шел к выходу, пряча платок в карман и посылая ей и себе проклятия.

Когда я выходил из клетки она вдруг крикнула мне вдогонку.

– Мира. Моя подруга. Я хочу, чтобы она была со мной. И да – ты прав…прав, черт бы тебя разодрал!

Ничего не ответил, вышел из подвала на воздух и только сейчас почувствовал облегчение и вместе с тем всё такую же глухую ярость. Она не покорилась война только начинается.

Возле усадьбы собралась толпа, сужающийся круг, оттесняющий моих людей все ближе и ближе к зданию, грозящий сломать двери и хлынуть потоком в дом.

– Убить суку Лебединского! Растерзать проклятую! За наших людей!

Я выдохнул и вышел в самую середину, поднял руки вверх, а потом громко свистнул так, что в ушах у самого зазвенело.

Меня заметили и притихли, ожидая, что именно я скажу. А я смотрел на их лица, полные фанатичной ненависти и понимал, что истинный ураган – он здесь, в толпе, которая помешалась на жажде мести. Они могут смести и меня, если я сейчас не покажу им силу и несгибаемость, мой же народ начнет диктовать мне свои правила.

– Я не растерзаю Ольгу Лебединскую. Мы отличаемся от этого зверя! Мы не животные, какими они нас выставляют! У нас иные иные законы. Вы не стали дикими собаками, как бродячие. Это они псы.

Толпа взревела, но я поднял руку вверх, и они снова умолкли.

– Завтра их священник обвенчает нас, и мы сочетаемся браком по их законам, а потом по нашим. Она станет женой барона. За неуважение поплатится каждый. Я ваш предводитель. Я знаю, что нужно для моего народа. Расходитесь. Завтра начнутся празднества по случаю нашей свадьбы. Вы получите деньги, водку, вино и еду. Все получат.

Послышались недовольные крики, толпа снова загудела, а я продолжил, обводя их свирепым взглядом из-под маски.

– Нам это нужно. Мы заставим дочь Лебединского преклонить колени. И Огнево будет снова наше, как и было много лет назад!

– Зачем для этого жениться на суке?

– Затем, что нас меньше. Затем, что мы не справимся если Лебединский пришлет сюда своих людей. Сейчас. Сегодня не справимся. Я покупаю нам отсрочку. Жажда мести закончится поражением и смертью. А теперь расходитесь. Каждого, кто будет подстрекать к бунту, я пристрелю лично.

– Своих людей ради шлюхи?

Я спрыгнул с бордюра и посмотрел в толпу, отыскивая наглеца, посмевшего мне перечить прилюдно.

– Я хочу смерти красноволосой шлюхи, дочери того, кто убил всю мою семью. Мы хотим ее смерти с момента, как приняли тебя и провозгласили нашим бароном!

Толпа заскандировала, как под гипнозом «Смерть суке!».

Я наконец-то заметил говорившего – высокий цыган с развевающимися черными волосами, без одного глаза, не прикрывший увечье даже повязкой и лицом, испещрённым шрамами. Так вот кто управлял ими изнутри и вот, кто подначивал толпу. Миро. Сын перекупщика и торгаша.

– Это сделает тебя счастливым, Миро? Решит все наши проблемы?

Я усмехнулся и сделал шаг к нему, люди расступились, пропуская меня. Но я чувствовал вибрацию толпы. Зверь ощущал этот запах пота и адреналина, тяжелый и навязчивый запах нависающей угрозы, исходившей от этого самца, который был здесь за главного до моего возвращения и явно не смирился с утерей авторитета.

– Из-за проклятых ублюдков я потерял один глаз и стал похож на чудовище, которым можно пугать детей по ночам. Я хочу изрезать ее тело так же, как резали мое за каждое неповиновение. Вы! Богатенькие бароны! Что вы знаете о горе своего народа? Где вы были все это время? Служили Олегу Лебединскому? Жрали с его стола и трахали русских девок, пока мы тут умирали? Вы пришли сюда со своими людьми, вооруженные до зубов и сменили одну власть на другую. А что нам с этого? Тем, у кого нет стволов в руках? Что нам с барона, который скрывает свое лицо от народа. Может быть, он и не сын нашего погибшего Бахти вовсе!

Я приближался к нему, глядя в один уцелевший глаз и чувствовал, как ярость усиливается с каждым шагом. Она оседает на мне слоем копоти и гари, сжигая изнутри. Несколько секунд смотрел ему в глаз и сделал то, чего не делал долгие десять лет – я содрал маску с лица и швырнул ее на землю. Толпа ахнула, а я обвел их всех тяжелым взглядом, видя, как они в ужасе шарахнулись в стороны от меня. Да! Ваш баро не красавец. Страшно? Кто-то из детей закричал, заскулили собаки, вжались в ноги стражей, поджав хвосты, когда я метнул на них свирепый взгляд.

Миро прищурился, но не отступил, смотрел на меня исподлобья.

– Мы все много чего потеряли из-за Лебединского! И лицо – не самая страшная потеря.

Швырнул пистолет Савелию, сдернул куртку с плеч.

– Я без оружия, Миро. Ты все еще хочешь смерти моей будущей жены или признаешь мое право вершить правосудие так, как Я считаю нужным?

Один глаз противника слегка подергивался. Он думает. Прикидывает, насколько силен и сможет ли побороть меня. Ведь если убьет своего баро это означает полный переворот и его абсолютную власть. Семья мИро вполне могла быть избрана.

– Драться с Ману – это безумие, – шепнул кто-то.

– Миро силен, как бык. Кто знает, чья возьмет.

– Ставлю тысячу на баро.

– А я на Миро. Он голыми руками коровам головы сворачивает. Ману слишком тощий против него.

Всегда и везде одно и тоже. Зрелища. Удовольствие от чьей-то боли и смерти. Люди их желают, невзирая ни на что. Толпа начала дрожать закипающим адреналином, я снова почувствовал вибрацию нарастающего безумия и жажды крови. Животное предвкушение расправы над одним из нас. И я не был уверен, что все сто процентов на моей стороне. Его они знают намного лучше, а я им не знаком. И лишь отголоски былого величия семьи Алмазовых сдерживают их, заставляя склонять головы.

Одноглазый еще несколько секунд промедлил, а потом прорычал:

– Смерть суке!

Это был вызов. Он принял свое последнее решение в жизни, а мне дал тот самый шанс, когда можно наглядно показать, кто я и на что способен. Вызвать тот самый страх. Суеверный ужас перед сильнейшим. Я всегда знал, что нет ничего сильнее страха. В чертовую бездну уважение, благородство и честь. Только страх. Ужас перед неминуемой расплатой. Вот что пробуждает любовь и сдерживает переполох и хаос. На одной справедливости далеко не уедешь.

Он скинул с себя куртку, сдернул с головы свитер, тряхнув засаленными волосами. Кое-где на теле виднелись следы от плетей, шрамы от ударов ножом. Здоровенный, сильный. Раза в два больше меня самого. И я мысленно пожалел о том, что сейчас убью его и потеряю сильного воина, способного драть противника голыми руками. Я одной рукой рванул свою рубаху на груди и отшвырнул в сторону. Не потому что драться без одежды удобней, а морозный воздух контрастирует с кипятком, текущим по венам вместо крови, а потому что я хотел, чтоб они видели, что я один из них. На мне меток раба больше, чем на них на всех вместе взятых.

Толпа отшатнулась еще дальше, и я знал почему, моя спина ничем не отличалась от спины Миро. Это опускало его на ступень ниже меня. И это же давало мне право говорить от имени всех, не разделяя меня с ними на баро и обычных смертных цыган.

Мой зверь внутри заурчал в предвкушении бойни, мотнул головой, оскалился. Настал его час…Не в полную меру, но это его время. Его личное пиршество. Пора выпускать наружу свое чудовище, которое всегда жаждало крови и мяса.

Одноглазый тут же кинулся в бой. Рванул с места, наклонив голову. Стихли все звуки. Я отсчитывал секунды до его приближения. Я даже знал, куда он нанесет удар. И когда эта туша обрушилась на меня с ревом дикой обезьяны, я встретил его резким выпадом руки, и кулак, рассекая воздух, угодил четко в сердце. По телу одноглазого прошла волна от силы моего удара, его отшвырнуло на спину, протащив на несколько метров вперед, под ноги людям. Земля, грязь и талый снег взметнулись под ним вихрем.

Я не дал опомниться, метнулся к нему и еще один удар в то же место, останавливая жизнь, ломая грудную клетку. Ребра впиваются ему в легкие, раздирая его изнутри. Сердце не бьется от болевого шока. Единственный глаз Миро вылез из орбиты, он задыхался от боли и удивления. Он умирал. Очень больно и очень быстро. Все его величие в ошметки гордости к моим ногам в грязных сапогах.30f6fc

Я склонился над ним на одно колено, выпивая его ужас и суеверное понимание того, что сейчас происходит, гипнотизируя, забирая и впитывая боль. Медленно взяв за голову обеими руками, резко крутанул в сторону, до характерного хруста. Со рта Миро полилась кровь, а я вдохнул ее запах всей грудью и медленно встал с колен. Магическая тишина дрожала в воздухе плотной стеной, а я распрямил руки и захохотал, совершая первый круг полета Коршуна над телом противника. Они молчали пока длился мой танец смерти, пока я наслаждался минутами триумфа, вселяя в них ужас. Послышались первые крики в толпе, она, как муравейник загудела от восторга, пробуждая во мне ответную волну самоуверенной наглой радости.

Когда я выпрямился в полный рост, кто-то из мальчишек попытался стащить у меня из-под ног маску, но я повернулся к нему и, перехватив тонкую ручонку, заглянув в расширенные от страха и восхищения глаза, спросил:

– Как звать?

– Василь, – на вид ему лет двенадцать.

– Чей сын?

– Василь сын Лачо.

Он смотрел на меня, и его губы подрагивали от желания расплакаться от страха.

– Страшный?

Он кивнул, а я засмеялся, заставив его зажмуриться.

– Возьми ее себе, Василь, и сохрани. Передай своему отцу, пусть учит тебя ремеслу, отдает в школу, а не учит воровать.

– Я цыган! – гордо ответил мальчишка

– Ты – мужчина, прежде всего. Ты должен показать всем, что цыгане – это не воровство и хаос. А теперь брысь отсюда.

Он быстро закивал и, когда я разжал пальцы, метнулся в гущу людей, унося ноги и не забыв прихватить маску.

Я прошел вдоль толпы, по периметру того самого круга, который они образовали для боя.

Успокаивая бешено бухающее сердце и срывающийся пульс.

Когда снова заговорил, крики тут же стихли, толпа внимала мне с ужасом и преклонением. Только что я показал им, что по праву являюсь их бароном. По самому естественному праву и по всем законам природы – по праву сильнейшего.

– Кто вы? Те самые животные, привыкшие сидеть на цепи, не достойные свободы, или вы люди? Вы хотите воевать здесь с пленными или отомстить и забрать свое? Либо мы испытаем наслаждение от мести сейчас и будем ждать весны. Ждать, когда Лебединский первый придет сюда, чтобы снова посадить нас на цепь.

Я всматривался в лица, отыскивая в них отклик моим словам, отыскивая в них ту жажду свободы, которая клокотала во мне, и я видел. Видел, как тупое выражение алчного желания убивать сменяется пониманием.

– Мы заберем Огнево и землю, которая много лет была нашей. Мы снова начнем торговлю, откроем рестораны, займемся честным трудом, и больше никогда не будем голодать. Мы построим новый мир. Разве не ради этого умирали ваши отцы и матери, ваши братья и сестры, сыновья и дочери? Или они умирали ради скоротечной расправы?

Воцарилась гробовая тишина, как и во время скоротечного боя, только ветер гулял в густых деревьях и шелестел в лапах елей.

– Ману! Да! Ману наш Баро! Ману нас не бросит!

– Мы за тебя, Ману!

Даааа! Вот так! По телу прошла волна почти сексуального возбуждения! ДА! Мать вашу! Вот так!

В этот же момент открылись двери в подвалы, и Ольгу вывели оттуда в сопровождении моей охраны. Все головы повернулись в её сторону, а я стиснул челюсти, чувствуя, как сердце снова колотится в горле. Именно в эти секунды и станет ясно, со мной они или нет. Потому что, если толпа ринется на девчонку, они сметут моих людей в два счета. И я уже мысленно рассчитывал расстояние до нее…и скольких уложит мой нож, прежде чем они смогут убить меня. Напряжение загудело в мышцах, снова побуждая готовиться к бойне. Теперь уже насмерть.