Глава 31

Мирон проснулся посреди ночи, потому что невыносимо хотелось пить. Он поднялся и почувствовал, как пол поплыл у него под ногами. Сел и не сразу сообразил, где находится. Жёсткий диван, его куртка вместо одеяла, свет от уличного фонаря, освещающий большую полупустую комнату. Да он же на съёмной квартире! Мирон снова лёг, его тело колотил озноб, дрожали колени, стучали зубы, становилось то очень холодно, то душно и жарко. К утру слабость не отступила, голова болела всё сильнее, потом вновь стало трясти, как в лихорадке. Мирон с трудом набрал рабочий номер, прошептал, что заболел. Его спросили, где его угораздило простудиться, но ответить он не смог, выключил телефон и снова проваливался в полусон-полубред.

Мирон не понимал, сколько времени он добирался до кухни, пил воду из-под крана, чтобы затем доползти до комнаты и в изнеможении упасть на диван, издавая жалобные стоны из-за ломоты в мышцах и суставах. Наверное, прошло двое суток, а может быть, трое, когда хозяйка квартиры, не сумев дозвониться до постояльца, зашла, чтобы забрать забытые при подписании договора очки. Сначала она долго жала дверной звонок, потом открыла дверь своими ключами и обнаружила жильца, валяющегося в одежде на неразобранном диване. Старушка приняла Мирона за пьяного, но быстро разобралась в ситуации и, проворчав: «Это ты у меня здесь помрешь, а меня в полицию затаскают», вызвала скорую.

***

За делами неделя пролетала незаметно. Люба не торопилась домой, чтобы лишний раз не сталкиваться с мужем. Михаил тоже приходил поздно, больше разговоры про мировое соглашение не заводил, и было похоже, что тоже старался не пересекаться с женой.

Мирон не звонил и не отвечал на звонки, это Любу сначала удивляло, потом стало беспокоить.

– Может, с ним что-то случилось? – делилась она с Милой.

– Ему беременная жена запретила по вечерам с посторонними бабами трепать языком, – предположила Мила.

– У них не такие тесные отношения.

– Ты лично их отношения наблюдала? Он тебе рассказывал, что с женой в разных комнатах спит, а она вдруг забеременела. И как ты думаешь, почему так интересно получилось?

– Ну, дай бог, чтобы у него всё в порядке было, – прервала Люба Людмилу.

Они договаривались пойти в субботу на вернисаж, посмотреть выставленные Славой картины, а потом ещё отправиться на День рождения к Костюку. Люба поставила его перед фактом, что придёт с подругой, и Костюку оставалось только пожать плечами: «Если считаешь, что с ней веселей, приводи».

А потом позвонила Саша:

– Мам, нужно Вике к хорошему гинекологу сходить. Пусть её Элла Владиленовна посмотрит.

Александра принялась пересказывать Викины медицинские проблемы, но Люба перебила дочь:

– Ты мне лучше про себя расскажи? Как дела у тебя, у Артёма.

– Нормально всё, – беспечно бросила Саша и на секунду запнувшись добавила: – Денис ко мне на работу приезжает, у выхода ждёт, потом кофе заходим попить, поболтать.

– Денис? – переспросила Люба.

– Денис, – весело повторила имя бывшего возлюбленного Саша.

– И чему ты радуешься?

– Да так, ничему.

– И что между вами сейчас?

– Ничего. Просто мы друг друга помним.

– Сашунь, у тебя всё просто. Ты прекращай эти встречи после работы. Тебя муж дома ждёт. Ты замуж вышла.

– Мам, хватит ужасы надумывать. Артём на работе, как прикованный, сидит. Раньше десяти не приходит. А с Денисом уже ничего у нас не может быть. Ну, поговорим работе, о жизни. Не чужие – два года вместе прожили, – хихикнула Александра.

– А представь, что Артём с какой-нибудь своей бывшей любовью после работы кофе пьёт. Тебе это понравилось бы?

– Мам, зачем представлять то, чего не может быть! Тебе нельзя ничего сказать. Сразу себя и всех вокруг накручиваешь. Ну, посидели с Денисом пару раз, поболтали. Это ни о чём.

– Ой, Саша, с огнём играешь!

Люба ещё много чего собиралась сказать, но дочь, напомнив про женские проблемы Вики, попрощалась.

Элла Владиленовна была признана гением гинекологии. Её диагнозы и схемы лечения никогда не вызывали сомнения. Любовь Александровна несколько раз набрала номер Эллы, а потом сама поспешила в отделение гинекологии договориться, чтобы поскорее посмотрели подружку дочери: во-первых, Люба была человеком обязательным (обещала Сашке – надо выполнять), а во-вторых, необходимо было срочно поговорить с Викой (наверняка закадычной подружке дочь про появление Дениса больше рассказала, чем матери). И уже тем же вечером Вика после гинекологического кресла, смущенная услышанным от доктора, сидела в кабинете заведующей терапевтического отделения.

– Тёть Люб, а если у меня вообще детей не будет? – голос Вики дрожал.

– Викуль, не додумывай того, чего Элла Владиленовна не сказала. И в интернете поменьше про болезни читай. Тебе врач лекарства выписала, вот и принимай. Через месяц посмотрим.

– А если операция нужна будет?

– Нужна будет – сделаем. Вика, вот, лучше скажи мне: Саша про Дениса тебе говорила?

– Конечно. Два года про него слушала. А операция сложная?

– Успокойся. Несложная, – как можно мягче произнесла Люба. – А на этой неделе она про Дениса тебе что говорила?

– Ну, Вы же сами всё знаете, если про последнюю неделю спрашиваете.

– Знаю, но не всё. Саша на прошлой неделе замуж вышла, а на этой неделе уже с Денисом кофе пьёт. Зачем ей это?

– Да ни за чем. Просто приятно, что бывший прибежал, локти кусает, в любви клянётся, ну, и всё такое.

– В любви клянется? – переспросила Люба. – Вика, а как ты думаешь: ничего серьёзного со стороны Александры там быть не может?

– Нет, конечно. Так, для укрепления самооценки.

Люба, не торопясь, возвращалась домой, слова Вики немного успокоили: «Ничего серьёзного. Так, для укрепления самооценки». Хотя пониженной самооценкой Сашка никогда не страдала. Какой долгий был прошедший день! Заморосил мелкий дождик. Люба поморщилась: когда же нормальный снег пойдёт?

Зайдя во двор, подняла голову: в окнах её квартиры свет не горел – это хорошо, значит, не столкнётся с Михаилом. Дома разделась, заварила себе чай и достала телефон. Звонков от Мирона не было. Позвонила сама, но номер оказался вне зоны действия сети.

Неожиданно навалилась тяжёлая усталость. Хорошо бы завтра проваляться весь день в кровати, бездумно глядя на экран телевизора. Но надо пораньше встать, чтобы успеть привести себя в порядок и поехать в Дом художника, смотреть Славины картины. Неудобно не пойти – обещала. А потом ещё к Костюку на День рождения. Тоже обещала. Позвонила Миле:

– Давай завтра на выставку не пойдём. Погода мерзкая, усталость недельная, депрессевняк осенний. До жути не хочется никуда идти.

– Вот именно поэтому и надо идти, – разумно возразила Мила, – чтобы в депрессухе осенней не увязнуть по уши. Завтра в одиннадцать на Октябрьской кольцевой.

– Мил, давай хотя бы в двенадцать. Без нас выставку откроют.

– Ладно, уговорила. В одиннадцать тридцать. Мирон твой звонил?

– Нет. И я не дозвонилась.

– Вот отсюда депрессия и растёт. Выключаю телефон, мне сейчас на сцену. После спектакля позвоню.

Люба пожала плечами – смешная Мила, нашла причину грусти. Подумаешь: «не звонил», «не дозвонилась» – ей, кроме этого Мирона, есть из-за чего переживать! На следующей неделе суд, который поставит точку в конце истории тридцативосьмилетней семейной жизни; а ещё дочь, новобрачная, слишком радостно рассказывает о встречах с бывшим, её бросившим, а во что такие встречи могут вылиться, догадаться не трудно. Но при этом Люба понимала, что действительно её беспокоит неожиданное исчезновение вечернего собеседника.

***

На следующий день ровно в одиннадцать тридцать Люба подошла к кованой решётке на станции «Октябрьская». Мила, разумеется, опаздывала: в отличие от подруги, точность в её достоинствах не значилась. Появилась Мила около двенадцати и затараторила:

– Ой, извини, я запуталась. То мы на одиннадцать договаривались, то на двенадцать, то на полдвенадцатого.

– На полдвенадцатого предложила ты.

– Да мы с тобой вчера на ходу поговорили, после спектакля вообще ни до чего было, а в двенадцатом часу я тебе звонить не стала. Ты чего такая невесёлая? Перед судом мандражируешь?

– Есть такое дело. Ещё Сашка вчера поделилась, что с Денисом снова общаться стала.

– Это который её бросил и к другой свалил.

– Тот самый. Как Александра не понимает, что недостойно общаться с предателем!

– И в кого это она? – задумчиво протянула Мила. – Кто это недавно с предателем мирился?

– Во-первых, не мирилась, а устанавливала дипломатические отношения, а во-вторых, я с этим предателем всю жизнь провела, а теперь на шестом десятке должна начинать жизнь с нуля.

– Ну, ладно, хватит ворчать, я сказала, не подумав. А насчёт возраста – это просто цифра. Пожалуйста, помни это.

– Это у тебя из какой-то роли?

– Это из жизни. А художник тебе звонил? Договорились, где он нас ждать будет? – сменила тему Мила.

– Вчера весь день сначала названивал, отвлекал от работы, потом сообщения писал. Рядом с полотнами своими обещал бродить, сказал, что там ещё банкетка должна напротив его картин стоять.

– Там этот банкеток как блох на Бобике. А ты фамилию его выяснила?

– Нет, не подумала.

– И как тогда мы его картины узнаем?

Но узнали сразу. Недалеко от входа люди стояли перед полотном «Волшебница Зима». Это был портрет Любы. За её спиной искрился, сверкал снегом зимний день, а она смотрела прямо на зрителей, спокойно, почти равнодушно. Но несмотря на ледяной взгляд, её лицо, совершенное, утончённо красивое, притягивало к себе. Хотелось замереть и любоваться гордым поворотом головы, изысканностью нежных губ, серыми глазами в обрамлении густых ресниц. Снежинки таяли на высоких скулах, пряди светлых волос падали на высокий лоб изящной волной. Настоящая Снежная королева, недостижимая и легко разбивающая мужские сердца.

– Ой, Любка, до чего же ты красивая! – прошептала Мила, указывая на картину.