19

Влад

Я всегда знал, что вернусь в Россию. Просто это был вопрос времени. И всегда знал, что увижу ее.

Но я не боялся этой встречи.

Я уже давно знал, что все отболело и прошло. Знал, что нигде ничего не екнет. У меня к Маше Савельевой не осталось ничего, кроме ненависти. И та со временем остыла, притупилась. Скорее всего я даже перестал ее ненавидеть. Просто иногда, когда было совсем хреново спрашивал себя: «Почему?». Почему она появилась в моей жизни? Зачем?

И теперь я точно знал, что если бы не она, то в моей жизни все сложилось по-другому. Возможно, я даже был бы счастлив. А если нет, то хотя бы был бы интерес к жизни. А не так, как сейчас.

Я даже не знаю, зачем я живу. У меня нет смыла в жизни.

Меня не интересует секс, развлечения, чувства. Я не чувствую больше боли. Я робот. У меня нет души. Вернее есть, но она мертвая. Черная. И туда нет никому доступа. Даже мне.

Раньше я думал, что Маша меня растоптала. Раздавила. Уничтожила. Но я ошибался. Эта девчонка только подтолкнула меня к аду. Аду, в котором я сломался и потерял себя.

Поэтому мне было не страшно. Ни вернуться домой, ни встретиться с ней лицом к лицу.

Уже две недели я колесил по городу, бродил по нашим с ней местам. Нет, не искал. Просто хотел проверить. Вспомню ли? Застучит ли сердце быстрее? Но ничего. Словно ее не было. Надо ли удивляться этому? Ведь я любил ее, как никого и никогда в своей жизни. И вряд ли кого-то полюблю. Не потому что ее не забыл. А потому что больше не умею.

Я не искал встреч с ней. Мне это был не нужно и не интересно. Я не хотел знать, где она и с кем. И был уверен, что готов к встрече с ней. В кафе, на улице или у общих знакомых. Увижу, посмотрю, и уйду. В свою черную мрачную жизнь.

И только работа не давала мне погрязнуть в своем ужасе. Только она заставляла меня просыпаться и двигаться дальше. Смысла я в ней не видел, но держался за нее. Иначе слишком быстро бы перешел на другую сторону.

Матвей и Макс поддерживали меня, как могли. В душу не лезли, но я знал, что это единственные люди, которые не дали окончательно уйти в себя. И за это я им благодарен.

Поэтому сейчас, когда мы поднимались в «Кристалл Media», я взял на себя роль главного заказчика. Мы расширялись и от качественной рекламы сейчас зависело многое. Нам трио предстояло сделать невозможное. Поэтому я старался взять на себя максимум, который мог выжать. Чтобы дать немного свободного времени парням, и чтобы снова забыться.

В приемной было пусто. Пять вечера. Неужели, Котов про нас забыл. Хотя я лично договаривался с ним о встрече. И он обещал сделать для нас невозможное. Проигнорировав пустую приемную, я сразу направился к его кабинету. Но дверь открыть не успел. Она сама открылась. И оттуда спиной ко мне вышла девушка. Босая. Единственное, что я успел зафиксировать так то, что она довольным и таким знакомым голосом флиртовала с Котовым. И, кажется, это была его секретарша. А потом она обернулась.

Это была вспышка света, которая разорвала меня на атомы.

Обездвижила и заставила застыть на месте.

Ее туфли упали из руки, но я ничего не видел, кроме ее смеющихся глаз, которые в одно мгновение стали испуганными и загнанными, словно она увидела приведение.

Не удивительно. Я ничем не отличался от призрака. Разве только имел физическую оболочку.

Мир в этот момент потерял привычные очертания, и я старался казаться равнодушным, как и репетировал сотни раз, но мое сердце вдруг застучало. Громко. Неистово. А глаза тут же отметили румянец на щеках, хрупкую фигурку в черной юбке и белой блузке. Помаду на губах. Несколько выбившихся локонов из косы. Каждая мелочь в ней запечатлевалась в моей голове, и я не мог остановиться. Это было выше моих сил.

А потом девушка сорвалась и босиком прошла к своему столу. Я смотрел на ее стройные ноги, и понимал, что Маша Савельева снова ворвалась в мою жизнь.

Я как идиот не мог отвести от нее взгляда. Мне было так не привычно видеть ее и вместо ненависти, искать в ней достоинства и при этом не дышать. Я даже хотел прошептать слова приветствия, но она меня опередила. Позвонила своему начальнику и одной фразой дала понять, что у нее теперь другая жизнь. С другим человеком. И я даже позволил себе усмехнуться, потому что на какое-то мгновение поверил, что она может вернуть меня к жизни. Так же легко, как и отправила в ад. Как был наивным лохом, так им и остался.

Позже я смотрел на Котова и не понимал. Почему он? Что он предложил ей, чтобы она отказалась от своего Антона? Или она уже дано не была с Антоном? Или была сразу с двумя?

Роль главного заказчика мне не удалась, поэтому ее перехватил Матвей, за что я ему и благодарен. Целый час переговоров мне было не до нашей фирмы. Все это время впервые за последний год я думал о постороннем человеке. О Маше Савельевой.

— И что это сейчас было? — поинтересовался Матвей, когда мы покинули торговый центр. — Что случилось?

Хотел рявкнуть в ответ, что грубое, но Головин меня опередил:

— Маша Савельева случилась.

Матвей вскинул в изумлении брови и поднял палец вверх в сторону офиса Котова: — Там? Вот эта конфета с растерянным личиком? Да лаааадно!

Я упрямо сжал губы, потому что сам не знал, что произошло. И ответа у меня тоже не было.

Матвей в свою очередь обошел меня, а потом по-дружески постучал по плечу с радостным выражением лица:

— Ну, тогда с возвращением!

— Да пошел ты! — рявкнул в ответ, понимая, что моя реакция на Машу для них не осталась незамеченной. — Она же меня в порошок окончательно сотрет.

— Да пусть, что хочет делает, лишь бы вот тут снова застучало! — Соколов несколько раз похлопал по моей груди в районе сердца.

— Не поверишь, там стучит, а еще, я даже ем иногда!

Больше не хочу их слушать, поэтому кидаю прощальную фразу и иду к своей машине. Этот клоун, Соколов, иногда подбешивает меня до зубовного скрежета. Сам ходит по этой земле неприкаянным с разбитым сто лет назад сердцем, и еще успевает за нашими кардиограммами приглядывать. Нет, я не против и даже рад, что ему не все равно, но вот сейчас вообще никого не хочу видеть и слышать какие-то комментарии.

Добравшись до квартиры, я к своему удивлению, отмечаю, что вместо того, чтобы изучать потолок, как обычно, провалившись в темноту без мыслей и ощущения, я нервно хожу по своей квартире и не могу найти себе места. В моей голове красным светом мигает только два слова, которые не дают мне успокоиться.

Маша Савельева.

Почему сейчас? Зачем? Опять?

Я ведь был уверен, что вычеркнул ее из своей жизни. Уверен в том, что, если увижу пройду мимо. Думал, что не позволю прошлому пить из меня душу.

Но вся моя уверенность, растворилась как дым, стоило мне только заглянуть в ее глаза.

Я вспомнил все. От самого начала и до конца. Помнил каждое слово. Каждое бутылку выпитого мной алкоголя в поисках умиротворения.

Даже сейчас, когда я уже давно не чувствовал прелестей жизни ни в себе, не вокруг, я вдруг снова ощутил, как же херово мне было тогда.

Когда я прилетел в Германию, я до конца не мог поверить, что это случилось со мной. Моя девушка оказалась не той, за кого себя выдавала. А я верил ей. Любил. По-настоящему. Как в любовных романах — всем сердцем и навсегда. Поэтому долго не мог смириться с ее предательством и принять его. Меня ломало, как пятнадцатилетнего мальчишку. Я искал причины, оправдание ее измене. Но так и не найдя ответа, заливал свое горе алкоголем. Я не знаю, сколько я пил. Месяц? Два? Потом приехал Головин и на пару с Соколовым ребята перезагружали мой мозг. А я не мог объяснить им, что головой я все понимаю и хочу продолжать жить хоть как-то, но тупая боль в груди разъедала мне все. Мозг, кровь, мысли.

Мне трудно было вернуться в реальность, где уже не было Маши. Мне было невероятно трудно стереть воспоминания. Счастливые. Где мы были вместе. И разрушающие меня. Где Маша кричит, заливаясь слезами под моей дверью.

Порой мне хотелось вернуться домой и поехать к ней. Встряхнуть и услышать от нее почему она так поступила. Но что бы я ни сделал, как бы ни сложилась наша дальнейшая жизнь я не смогу забыть то, что видел собственными глазами. Видел и не хотел верить. У меня даже возникала мысль попросить Макса еще раз все проверить. Найти какую-то лазейку. Дать мне надежду. Но понимал, что бессмысленно. Захаров итак сделал слишком много. Выяснил достаточно, чтобы я открыл глаза и перестал смотреть на свою бывшую девушку через розовые очки.

Я старался вернуть в нормальный ритм жизни, но не мог. Вернулся на работу, а по ночам выл на луну. От боли, от одиночества и от неискоренимой любви к этой школьнице. Это был бесконечный бег. Где для всех я стал обычным Владом, а ночью загибался. Даже алкоголь уже не помогал. Чем больше проходило времени, тем сильнее я тонул в этом предательстве.

А потом приехала Инна. Мне было плевать на ее приезд. Я не видел ее и не общался с ней с того самого проклятого вечера. И ее поддержка мне была не нужна. Именно потому, что мне было глубоко наплевать на Воронову, я разрешил ей остановиться у меня. Из тысячи гостиниц и съемных квартир Инна выбрала мое убежище. А я позволил ей. Слишком сильно был увлечен мыслями о Маше, слишком сильно погряз в своих чувствах, чтобы обратить внимание на происходящее.

Это было моей ошибкой.

Я могу вечность оправдывать и придумывать причину произошедшему, то никогда и не пойму, что управляло мной в тот момент. Разочарование в любимой девушке? Алкоголь? Длительное отсутствие секса? Возможность забыться? Шанс идти дальше? Или все сразу?

Но как бы там ни было, я переспал с Инной. Это была долгая ночь, где у Вороновой осуществилась мечта, а я окончательно потерял себя. Инна была счастлива до небес, а я раздавлен в лепешку. По мне словно каток проехался. И на утро я проклинал себя, но сделанного не вернуть. Я смотрел на довольную Инну, и не мог поверить, что я докатился до того, что поимел девушку, на которую как на женщину в принципе не смотрел никогда. Не верил и понимал, что я больше не тот Влад Торопов, который был раньше. У меня больше нет ничего. Ни желаний, ни права выбора, ни чувств.

Я ждал от Инны дальнейших действий. Думал, она вцепится в меня клещами и окончательно задушит меня своей любовью. Но Инна не дура. Она тем же утром собрала вещи и укатила в Россию, дав мне время все обдумать. А я выдохнул с облегчением, и не хотел думать не о чем. Слишком устал и слишком был раздавлен. Но совсем не долго.

Спустя два месяца Инна вернулась и заявила, что беременна.

Это была бомбическая новость, в которую я не хотел верить.

Но мне пришлось.

После долгих скандалов и истерик, вымотавших меня морально, я сделал Инне предложение.

О том, что это не мой ребенок, мысль возникала. В самом начале. Но Инна была убедительна, да и какой бы рисковой она не была, такими вещами играть со мной не стала бы. Быстрее бы аборт сделала. Потому что знала, что за такое вранье я ее сотру с лица земли. Да и я сам знал, что в ту ночь я не предохранялся. Настолько отключился, что мне было плевать с кем, где я и что делаю.

Беременность проходила тяжело. Постоянная угроза прерывания беременности. Мотание от одного врача к другому. Бесконечный прием лекарств. И я бы не выдержал, ушел, но Инне было еще тяжелее. Я смотрел на ее слезы, беспричинные истерики и не понимал, почему все получилось именно так.

Я сомневалась в правильности решения жениться на Инне. Нет, ребенка я бросать не собирался, но жить с Инной было выше моих сил. Словно свадьба с Вороновой — еще один неверный шаг, которой утопит меня снова.

Но сомнения развеялись в тот день, когда мы поехали с ней на УЗИ. Я сам увидел тот маленький комочек, сердце которого билось быстро-быстро, заставляя меня дышать с ним в один такт. У меня тогда весь мир перевернулся. Я словно сделал глоток свежего воздуха.

Это был мой ребенок. Моя кровь. И мне было жутко стыдно, что я сомневался в том, что он не мой. Или в том, что мое присутствие в его жизни не так уж и необходимо.

Я наблюдал за картинкой на мониторе, затаив дыхание. И знал, что теперь у меня есть смысл в жизни. Да, не с той девушкой. Да, я хотел бы, чтобы его мамой стала совсем не Инна. Но это все не важно. Малыш не виноват в ошибках своих родителей. И лишать его любви, потому что у мамы и папы не совсем все так, как надо — это несправедливо.

Маленькая девочка, а это была девочка, сама того не зная, стала моим спасением.

Я больше не позволял себе возвращаться мыслями к Маше. Нет, я не забыл. И вряд ли когда-нибудь забуду. Но сейчас у меня была другая цель. Сделать счастливой будущую дочку и ее маму. Чего бы мне это не стоило.

Моя жизнь изменилась. После свадьбы я посвятил все свое свободное время беременной жене. Цветы, подарки, сопли подтирал, по больницам с ней мотался. Нет, не любил ее нисколько, но считал, что в моих силах, что уважение и понимание к матери своего ребенка проявить должен. Я не скрывал от Инны, что у меня нет чувств к ней. Сказал об это прямо. На удивление, она отнеслась к этому спокойно. И сказала, что для счастья ей достаточно и этого.

Но хватило ее ненадолго. Уже после Нового года сразу после нашей скромной свадьбы Воронова накачалась наркотой и оказалась в больнице. У меня тогда чуть сердце не остановилось. Хоть я и раньше знал, что Инка баловалась, но никогда не видел ее обкуренной или под действием каких-то запрещенных веществ. Поэтому у меня был двойной шок. Наркотики и угроза выкидыша.

Но, наверное, все — таки на небесах надо мной решили сжалиться и в этот раз все обошлось.

Инна плакала и просила прощения. Говорила, что любит и только поэтому наглоталась какой-то хрени. Устала от моего равнодушия. Секса хочет. Ласки. Любви. А я не понимал, что ей не хватает. Я же ее почти на руках носил. Да, не было слов любви. Но она об этом знала. Не было секса. Так врач не рекомендовал. И я совру, что не был этому рад. Я не хотел Инну. Но вот если бы не запретили, то не думаю, что мы воздержались от секса. И проблема была не в этом. Я не изменял своей жене, всегда ночевал дома, но как бы хорошо я к ней не относился, она была мне чужой, и Инна это чувствовала.

После случая с наркотиками я изменил свое мнение. Я понял, что не смогу находиться с Инной рядом, не потому что не люблю ее. Я не знал, как можно было так рисковать жизнь человека. Просто в голове не укладывалось. Инна стала мне противна, и я был не уверен, что мы сможем сохранить наш брак, но пока промолчал. Просто принял ее мольбы и просил всевышнего дать нашему ребенку шанс. Шанс родиться.

Ангелина родилась в мае.

Инка благополучно доходила до окончания срока беременности. Без истерик и слез. Потому что улетела домой к родителям. Так ей было легче. Я не стал ее останавливать. Мне было все равно, лишь бы я смог мое маленькое счасть подержать на руках.

За две недели до родов Инну перевезли в Германию и в конце мая я стал счастливым отцом крохотной девочки. Но только на несколько часов.

Ангелина родилась слабой и практически не жизнеспособной. Сильнейшее истощение, вялое состояние, отсутствие аппетита и сильный дефицит веса. А после сдачи кучи анализов выяснилось, что Ангелина наркозависима.

Ее сразу же поместили в реанимационный блок. А у меня был шок. Ярость клокотала во мне как лава в вулкане. Я хотел убить Инну. Сам. Собственными руками. И нисколько не боялся ответственности. Мне было плевать. Она убила моего ребенка. Но ей тогда повезло. К ней меня не пустили. А вот малышку я увидел в тот же день. Увидел и пропал. Это была любовь с первого взгляда. Навсегда.

Я тогда жил в реанимации. Вместо ее непутевой мамы, которая после выписки сразу же ушла в загул. Стоило мне только сказать ей по телефону, что она ответит за свои действия, как Инна тут же растворилась, а через три дня оказалась в наркологической клинике с передозом.

Мне было начхать на свою жену. Я вместе с врачами бился за жизнь своего ребенка. День сменялся ночью и наоборот, но я ни на минуту не отходил от Ангелины. Сам ее переодевал, кормил, носился с ней по врачам. Но как бы ни старался и как бы ни молился, прогнозы были неутешительными. А я не верил. Я надеялся, что мы справимся с ней. Ведь я больше не представлял, как смогу жить без этого темноволосого ангела с синими глазами, который иногда смотрел на меня так внимательно, словно все понимает и чувствует мою любовь к ней.

А я любил ее до дрожи. Не жалел ни сил, ни времени, ни денег. И спустя месяц уже не представлял, как буду без нее жить.

Держал на руках и, заглядывая в ее красивые глазки, видел, как счастливы мы будем с ней. Ангелина довольно гулила, словно соглашалась со мной, а потом уснула. Я прижимал ее, смотрел в окно, и верил, что мы справимся.

Я не сразу понял, что моя дочка перестала дышать. Держал на руках и не почувствовал, как она покинула это мир. Тихо и безвозвратно. А когда осознал, что ее маленькое, еще теплое тельце, больше не подает признаков жизни, закричал. Так душераздирающе, словно своим криком мог вернуть ее. Но Ангелина не дышала. И тогда я впервые в жизни в таком осознанном возрасте заплакал. Захлебываясь и не сдерживая рыданий. Но ни ее, ни меня это не спасло. Мы оба покинули этот мир. Она ушла, надеюсь, в свой волшебный и счастливый, где у нее теперь есть все. А я в свой черный и мертвый, где у меня не осталось ничего и никого.

Похороны своей дочери я помню смутно. Потому что находился в прострации. Я организовал все сам, но ос таким ощущением, как будто все происходит не со мной. Как будто я смотрел со стороны. Смотрел, как не проронили ни слезинки родители. Ни мои, ни Инны. Странно, зачем они вообще приехали? Смотрел, как не приехала Инна, находясь в своем наркотическом дурмане. Она видела свою дочь один лишь раз. Сразу после родов. И все. Она даже не держала ее на руках. И мне бы удивиться ее поведению, но мне было все равно. Моя душа плакала об утрате самого ценного, что было у меня в жизни. Смерть Ангелины подкосила меня настолько сильно, что я потерял интерес ко всему происходящему. Если раньше я хотел придушить Инну за то, что она сделал с нашим ребенком, то сейчас мне было наплевать на нее, ее проблемы и чувства. Я не хотел понимать, вникать, помогать. А ей это было на руку. Она вернулась к своей прежней жизни и наш брак по-видимому ее больше не волновал.

И меня тоже. Штамп в паспорте не имел для меня значения. Будь я в своем уме — развелся бы с ней. Но в тот момент этот факт казался таким никчемным, что я просто пустил все на самотек.

Отсутствие Инны даже радовало меня. Я не знал, что ей сказать. Не знал, как посмотреть в глаза. Если ей было все равно, то я чувствовал вину за смерть нашей малышки. Я не находил себе места. И только на кладбище понимал, что нахожусь в нужном месте. Поэтому длительное время ездил туда и проводил там практически все свое время. Со стороны, наверное, казалось, что я совсем ополоумел, но я не мог по-другому. Мне нужны были разговоры с моим ангелом.

Мне нужно было сказать ей, как я сожалею о том, что так все получилось. О том, как сильно я люблю ее. О том, что мне трудно принять ее уход. О том, что она — это все что было у меня.

Я плакал и просил прощения за то, что не уберег. Просил вернуться, потому что без нее у меня не было смысла в жизни. Просил за себя, за Инну, за всех. Но меня не отпускало. Стоило мне закрыть глаза, как я видел вполне осмысленный взгляд Ангелины, глядящий на меня с укором. Не мог спать. Потому что стоило только провалиться мне в сон, как я сразу же видел, как держу ее маленькое бездыханное тело в своих руках.

Это был мой ад. Персональный. Все, что было до этого в моей жизни, потеряло смысл. Даже предательство Маши теперь казалось не таким страшным и душевыворачивающим. Уход Ангелины был больнее. Он давил на меня так, что единственное что я хотел — так это умереть. Оказаться рядом с моим ангелом.

Но у судьбы были другие планы на меня.

День за днем мне приходилось жить и понимать, что я тоже виноват. Ведь если бы я не отпустил тогда Инну в Россию, то могло быть все иначе. Возможно, она бы не рискнула принимать наркоты рядом со мной. И тогда у Ангелины, возможно, был бы шанс. Маленький, единственный, но все же шанс.

Но теперь ничего не вернешь назад. И чтобы я ни делал, света в конце тоннеля я не видел. Становилось только хуже. И в один момент я понял, что ненавижу. Ненавижу себя и всех окружающих. Ненавижу, потому что не мог принять настоящее. Я даже Машу возненавидел. Думал раньше, что больше некуда. Но чтобы найти выход, я выбрал самый легкий путь. Обвинил еще одного ребенка в своих несчастиях. Мне казалось, что если бы не встреча с ней, то моя жизнь сложилась совершенно по-другому. Вся моя черная душа была пропитана болью потери настолько, что я не помнил ни одного счастливого момента с Машей. Ничего. Пустота.

Все это было неправильно и попахивало помешательством. Но я старался держать себя в руках. В присутствии друзей был немного просто угрюмым и немногословным, а наедине с собой готов был на стену лез от безысходности. Искал выход, но понимал, что это конец.

Инна не появлялась в нашей квартире. Не звонила и не писала. От ее родителей знал, что она осталась в Германии, но ко не приезжала. Наверное, боялась. А зря. Мне было все равно. Я точно знал, что бы я ей ни сказал, и чтобы с ней ни сделал, я все равно уже не смог бы ничего изменить. И, словно, почувствовав мое безразличие, в конце августа, она написала, что приедет за вещами. Мне было все равно. По сути я даже не замечал, что в моей квартире до сих пор находятся е вещи.

Она молча прошла с гордо поднятой головой, хотя я видел, как она трясется от страха. Бледная, худая, изможденная. Я даже в тот момент подумал, что все человеческое ей не чуждо и она тоже переживает из-за смерти своей дочери, которую даже в руках не держала. Но промолчал. А вот она не выдержала:

— Даже ничего мне не скажешь?

Я просто пожал плечами.

— Даже по стенке не размажешь?

Я отвернулся и посмотрел в окно. Хотел, чтобы она ушла.

— Странный ты, Торопов! Я думала, ты меня убьешь, когда придут результаты анализов.

Я не понимал, о чем она говорит, поэтому резко повернулся и уставился на свою жену немигающим взглядом:

— Каких анализов?

Инна вопросительно приподняла бровь:

— В смысле каких? Ты ничего не сдавал?

— Ты о чем сейчас?

Инна неверяще смотрела на меня несколько минут, а потом рассмеялась. Противно и как-то обреченно:

— Ты серьезно? Ты не сдавал никаких анализов?

— Да, блядь! О чем ты сейчас говоришь?

Я злился.

— На отцовство, конечно!

— Зачем они мне? — хотя в глубине души уже знал ответ.

Но к такому удар я был не готов. Не хотел знать ничего.

Но, да. Инна меня не побоялась тогда.

— Чтобы убедиться в своем отцовстве.

Если честно, я вообще об этом не думал. Увидев свою дочь и взяв ее впервые на руки, а потом услышав диагноз, просто не мог думать ни о чем. Это была так не важно. А сейчас тем более.

— Это не твой ребенок, Торопов! — вынесла мне очередной приговор моя жена и завыла.

Она осела на диван и закрыв лицо руками разразилась рыданиями. А я смотрел на нее и не понимал, о чем она говорит. Наверное, в другое время, я бы убил ее, задушил, но сейчас она просто была мне противна.

— Зачем? — прохрипел я.

— Зачем? — Инна глухо всхлипнула, — не знаю! Я люблю тебя! И просто воспользовалась предоставленным шансом!

— Шансом?!

— А по-другому ты бы женился на мне? Ни хрена не женился! Никогда! Ты свою Машу не мог забыть! Страдал тут по ней! Она на тебя хрен забила, а ты тут сопли распускал!

— Не вмешивай сюда Машу!

Я не хотел, чтобы Инна говорила о ней. И никто другой. Только я один мог ненавидеть ее и в чем-либо винить. Но это сейчас никак не касалась нашего разговора.

А еще от признания Инны я не почувствовал ничего. Думал впаду в ярость, и кинусь на нее. Ждал, когда меня накроет. Но нет. Мне было все равно. Мысль о том, что не я отец Ангелины, меня вообще никак не задела. А вот непонимание того, что Инна, получив меня в качестве мужа и отца чужого ребенка, заставляло смотреть в недоумении.

— Я же тебе по собственной воле сделал предложение. Я же принял тебя с ребенком! Я же хотел, чтобы ты была счастлива! Может и не любил тебя, так как ты меня! Но я собирался остаться с тобой и ребенком! С вами! Я твой муж, как ты и мечтала, блядь! Чего тебе не хватало?

Инна скривила губы, пытаясь бороться с рыданиями.

— А ты думаешь легко жить с мужиком, который тебя не любит?

— Вот не надо сейчас об этом! Не надо перекладывать на меня вину за свою любовь! Я никогда тебе ничего не обещал! Никогда! ТЫ знала, как я к тебе отношусь! Никогда не давал повода думать иначе! Поэтому не надо сейчас говорить, что это из-за меня ты начала принимать наркотики! Я был с тобой рядом! Я относился к тебе так, как ни к кому не относился!

Инна снова завыла.

— Я испугалась, — причитала она, глядя в одну точку, — ты бы убил меня, узнав, что это не твой ребенок! Ты бы ушел от меня! А этого пережить я не могла. Когда поняла, что ты все равно узнаешь правду, поняла, что не хочу так! Не хочу этого ребенка!

— Чтооооо?

У Инны начинается истерика, а я смотрю и не хочу снова не верю. Это сука не хотела ребенка! Своего ребенка! Да я бы сейчас все отдал, чтобы хотя бы раз подержать ее на руках! А она не хотела!

Я не вправе ее осуждать. Это был ее выбор. От которого я горел в аду. Но понять никогда не смогу.

— Уходи… — я не хочу ее видеть.

Хотел, чтобы она ушла. Но знал, что просто так все не закончится. Ее истерика только началась, и грозила достичь невероятных размеров. Еще один круг в моей преисподней.

Но Инна молча встала, вытерла слезы, и захватив чемодан, покинула мою квартиру.

Кааак? Как она легко могла отказаться от своего ребенка? И будучи в уме добить его?

Я сидел и смотрел на дверь, где только что скрылась ее тощая фигура. Жалел ли я? Нет. Хотел ли ее вернуть? Нет. Понять? Нет. Чувствовал свою вину.? Нет. Только перед Ангелиной. Те минуты, которые я пережил рядом с моей малышкой ничего не изменят. Меня не волновало, что я не являлся ее отцом. Нисколько. Я ждал ее, хотел и любил. Несмотря ни на что. И мог уберечь ее. Мог, но не сделал.

Меня било в ознобе после ухода Инны. И я понимал, что схожу с ума. По-настоящему. Я так хотел, чтобы все закончилось. Но знал, что конца и края не будет. Поэтому выбрал, то что немного облегчило мою жизнь. Я послал всех к чертям собачьим. Для меня больше никого не существовало. Эгоистично? Но я тоже живой человек. И я не справился. Поэтому, как в том сериале про вампиров, который мы когда-то смотрели с Машей, я отключил свои чувства. Понял, что я никогда и нигде не найду своего места. Принял это и просто окунулся в существование, где не было ни цвета, ни эмоций, и самое главное — боли.

А теперь, когда увидел Машу, своими глазами так близко, на расстоянии вытянутой руки, все мои демоны, страхи, сомнения грозились выползти наружу. А к этому я был не готов. Нет, не боялся. Просто знал, что никому и ничего я дать не смогу. А если вернусь в прошлое с Машей, то причиню боль не только себе. Но и ей. А она этого не заслуживала. У нее тоже был выбор. И она его сделала. И спустя два года, снова окунаться в то, что я запер в себе, было бессмысленно и опасно.

С твердой уверенностью, что я справлюсь, я закрыл глаза и уснул, ожидая снова увидеть во сне свой любимы кошмар, но вместо привычного сна, где моя дочь умирает на моих руках, я видел совсем другое. Босые ноги. Которые то бежали ко мне, то убегали. И вроде ничего страшного. Не самый худший мой сон. Но утром, я знал, что в этом нет ничего хорошего. Я знал, чьи ноги это были и не понимал, какого хрена она вдруг забрались в мое истерзанное, едва дышащее сознание.

Отвлечься от мучительных мыслей снова помогла работа. Но я все равно был удивлен. Впервые за очень долгое время я снова изводил себя мыслями. И сейчас это было так непривычно. Настолько, что, когда мы поднимались в агентство к Котову меня знобило. Я уговаривал себя не думать о предстоящей встречи с Машей. Ведь она ничего не сможет изменить. И общение с ней мне ничего хорошего не предвещает. Я снова захлебнусь в своей ненависти и боли, а я если честно, зверски устал от этого.

Но стоило мне снова увидеть ее, хрупкую и растерянную, из моей головы все выветрилось в считанные секунды. Я просто стоял и наблюдал за ней, впитывая каждую мелочь. На лице чуть больше макияжа, чем надо, а в глазах непонятный мне испуг. Я видел, как она нервничает, и не мог понять почему. Думает, я буду мстить ей? Нет. Я это уже пережил.

Мои глаза выхватили серебристые волосы, собранные в высокий хвост, белая блузка была скромной, но просвечивала. Совсем немного, намекая на красивое нижнее белье. А когда она его не носила. Вот черт! О чем я вообще думаю?

Не отвлекайся, Торопов! ТЫ изменился и Маша совсем не та, которую ты знал. В он как пристально смотрит в глаза Соколову, не стесняясь окружающих. И ей давно плевать на тебя. Просто наша встреча оказалась неожиданной не только для меня.

И вроде умные мысли, правильные, но все равно не могу оторвать от нее взгляд. Отмечаю, что она повзрослела. Нет, такая же маленькая, хрупкая, но грудь точно больше, чем раньше. Господи, о чем я думаю? Идиот!

И едва успеваю взять себя в руки, когда она обращает свой растерянный взгляд на меня. Забудь, Торопов. Она первая, кто тебя сломал.

Иду к дивану и не дышу. Потому что охреневаю над собой. Маше Савельевой удалось сделать то, что никому не удавалось. Она только одним своим появлением заставила меня отвлечься. Она слишком легко сейчас проникла в мою тьму. Туда, куда я давно закрыл двери.

Пока ждали Котова, я старался отключиться. Не понимал, что вообще происходит. Как ей это удалось? За считанные мгновения разрушить все мои барьеры. С трудом беру себя в руки и напоминаю, какая Маша актриса.

И я честно, пытаюсь отвлечься, когда перед нами появляется Маргарита. Очень стараюсь обратить внимание на этот ходячий секс, от которого просто несет развратом. Но перед глазами туман. И если раньше я на такую цыпу откликнулся в два счета, то сейчас просто глупо улыбаюсь и стараюсь не показать, что выбит из привычной колеи совсем другой девушкой.

И у меня получается. Главное, выдержать до появления Котова, и я смогу выдохнуть, но не тут-то было. Маша идет готовить нам кофе, а я не могу не окинуть ее взглядом. И очень жалею. Сто лет не чувствовал такой херни. А сейчас просто залипаю. На Савельевой самая обычная офисная юбка. И длина привычная. Но я вижу, как туго она обтягивает ее круглую задницу. И воспоминания захлестывают меня. Помню, как впервые увидел ее попку, обтянутую маленькими шортиками. Помню, как повелся и завелся в пол-оборота. И сейчас, я чувствую, как в брюках становится приятно тесно. И это мне совсем не нравиться. Из тысячи воспоминаний — именно это. Не то, где она на кровати рядом со своим ублюдком. Не то, как мне было хреново после ее предательства. А то какой она было невинной и притягательной. Но это полбеды. Впервые за долгое время я хочу кого-то. Вот так с одного взгляда. Нет, у меня был секс. Механический, без чувств и эмоций. Я даже не запоминал их лиц и имен. Просто мне нужна была разрядка, которой я не получал. Чисто физическое удовлетворение. И чтоб его получить, я платил деньги. Потому что не хотел ни слов, не обещаний. Просто пришла, отсосала, дала и до свидания. А теперь я охреневал. Я хотел секса. Прям чувствовал, как у меня поднимается не только член, а целая буря чувств в груди. И мне это совсем не нравилось. Тем более последняя к кому бы я хотел испытать что-то подобное, это была Маша Савельева.

Я, наверное, побледнел от своих мыслей. И с трудом удерживал внимание на слишком болтливой Маргарите, но все равно не мог выкинуть из головы то, что только что почувствовал. И только мысли о том, что Маша уже давно не наивна и невинная школьница, а сейчас, я больше чем уверен, греет кровать самому Котову, заставили меня немного протрезветь. Я представил, как Котов обнимает и трогает эту скромницу за ту саму аппетитную задницу и меня накрыло. Но, увы, не облегчение. А неприятное тянущее чувство в груди, о котором, как думал, я почти забыл.

Это были самые адские пятнадцать минут, к концу которых я с трудом стискивал зубы, чтобы в лучшем случае не сорваться и не уйти, а в худшем, даже думать не хотел. И если вначале я ждал приход Котова для своего спасения, то к его возвращению накрутил себя так, что и этому пижону влетело бы. И ведь завелся ни с чего. Просто с одного взгляда на ту, которой не нужен. Но, Слава Богу, рядом были люди, я сумел удержать себя в руках. Правда, на совещание, где мне нужно было представлять интересы своей фирмы и поддержать ребят с предложениями, я нагло рассматривал Котова и не мог выкинуть из головы, как он предается ласкам с моей бывшей девушкой. И у меня от этой мысли все зудело. Помешательство какое-то. Но я не удивлен. За последние два года мой мозг и душевное состояние были столько раз подвергнуты атакам, что, например, заключение договора с инопланетной расой, были для меня нормальной тенденцией.

— Предлагаю поехать в ресторан и продолжить разговор в неформальной обстановке, — объявил Котов, а затем обратился к своей сотруднице, — Маргарита, вы тоже приглашены.

— Спасибо, — она даже не сомневалась, что останется не у дел.

Ее улыбка и заигрывающий взгляд на мне говорил о том, что я, кажется, приглянулся этой блонди.

— А ваша секретарша? — я не знаю, какой черт меня дернул за язык.

Все уставились на меня. Матвей и Макс с изумлением, а остальные просто в недоумении.

— Что моя секретарша? — Котов сощурил глаза.

— С нами поедет?

— А тебе она нужна?

У меня от этого вопроса сердце забилось в разы быстрее. Вроде безобидные слова, но я почему-то задумался. И не смог ответить себе на этот вопрос. Потому что «нет» я не рассматривал, а про «да» было страшно думать.

— Нет, — произнес вслух и пожал плечами.

Котов ждал более развернутого ответа. Но ему это не светило. А еще он был заинтригован моим интересом к Маше. Я, конечно, идиот, что поддался эмоциям и выставил на всеобщее обозрение свою заинтересованность, хотя меня мнение других людей уже давно не волновало.

Но Котов был упертым. И продолжал сканировать меня своим рентгеновским взглядом. Кажется, он понял, что я не просто так спросил про Машу. И, кажется, его это задело.

Мы сверлили друг друга глазами в звенящей тишине под внимательными взглядами присутствующих. Теперь я точно был уверен, что его с Машей связывают не только деловые отношения. Он ступудово спит с ней. И от этого где-то внутри глубоко-глубоко в груди зародилось неприятное ощущение. А еще злость. Горячая, нервная и всепоглощающая. Та, которую я уже давно ни чувствовал.

С какого хрена? Сам не знаю.

Меня такого мертвого и бездушного заводит задница бывшей девушки с полпинка, а потом еще и в душе просыпается злость к ее бой-френду. Что тут сказать? Моя крыше протекла конкретно. И без психиатра тут не обойтись.

Соколов кашляет в кулак, намекая, что наше молчаливое противостояние с Котовым затянулось и вышло за рамки приличия. Мне срать, а вот Котов все-таки не такой засранец. Он отводит глаза и продолжает разговор, как ни в чем не бывало. Но я уверен, что его безразличие напускное. Он явно занес меня в свой черный список. Да и похер. Это его проблемы.

Но выкинуть мысли из головы о Котове и Савельевой мне не удается. А когда я вижу, как он в приемной склоняется к ее щеке и что-то шепчет, я просто зверею. И охреневаю сам над собой, не понимая какого черта меня беспокоят их постельные дела? Не придумав ничего лучше, чем схватить Маргариту под локоть, я просто бегу из этого офиса прочь, но алеющие щеки Маши ярким пятном фиксируются в моем мозгу. И мне это ох, как не нравиться.

Весь обед я погружен в свои мысли и не обращаю ни на кого внимания. Не красиво с моей стороны, но я не могу взять себя в руки и проигнорировать нахлынувшие чувства. Маргарита постоянно пытается втянуть меня в разговор и слишком призывно улыбается, но у меня в голове совсем другая улыбка. Поэтому, когда Котов и Маргарита вежливо откланялись, я даже выдохнул с облегчением.

— Ну, и че за хрень? — тут же наседает на меня Головин.

— Сам не знаю, — говорю ребятам правду, потому что даже не знаю, что соврать.

— Да тебя колбасит не по-детски. Видел бы ты себя. «А ваша секретарша?» — передразнивает меня Соколов.

— Ага, лоханулся, — соглашаюсь с друзьями и отвожу глаза в сторону.

У меня нет никакого объяснения своему поведению.

— Тебе надо было кофе глотнуть, который твоя секретарша приготовила. Потрясный, — Соколов показывает большой палец и загадочно улыбается, — взбодрился бы надолго.

— Че с кофе? — вкливается Головин.

— Очень вкусный. Только соли в нем, пиздец. И если она хотела так насолить тебе, то мы здесь причем? Или вы теперь оба будете сметать все и всех на своем пути? Головин смеется, а мне совсем не смешно.

— Не знаю, зачем она это сделала. Я ведь даже на нее и не смотрел толком.

— Вот поэтому и сделала. Может вам просто поговорить, — предлагает Матвей.

— О чем? Я же если снова окунусь в прошлое, я же ей всю душу вытрясу!

— А так ты себе всю душу вытрясешь.

— Ой, не ссы! У меня ее нет.

Я пытаюсь держать мину при плохой игре. Моя душа уже встрепенулась. Только от одних мыслей. Эта маленькая дрянь снова в моей голове. И я борюсь с ней, стараюсь не думать, не вспоминать, но выходит хреново.

А ночью вообще снится бесконечный треш. Савельева и Котов решили меня добить и за ночь показали мне столько поз для траха между секретаршей и боссом, что порнофильмы отдыхают.

После просмотра этого марафона я проснулся разбитый и злой. Ни кофе, ни контрастный душ мне не помогли прийти в себя. Только побег на работу мог отвлечь меня от этих картинок. Но хрен там. Позвонила Маргарита и сказала, что готовы первые наброски нашего рекламного проекта. И она прям сейчас может отдать мне диск, если я соизволю подъехать.

Вот какого хера? Неужели нельзя скинуть по электронке? Неужели именно меня надо просить? Да я в это их агентство ни ногой не хочу. Не дай бог увижу Машу, а если еще и Котовым? Все мои демоны прошлого в один миг вырвутся на свободу. Я их и так с трудом удерживал.

Но, как всегда мне везло, как утопленнику. Электронка не работала, сама Маргарита не могла уйти, курьер уже ушел, и еще хренова туча причин, по которым я должен был сам к ним заехать. Стиснув зубы и поклявшись себе, что даже не взгляну на Машу, если увижу, я поехал в компанию Котова.

Клятводаватель я херовый.

Стоило мне только увидеть ее в лифте, как у меня все мое благоразумие отключилось как щелчку. ЯЫ видел только ее испуганные глаза на поллица и толпу мужиков вокруг нее. Я никогда в жизни не смогу найти причину, по которой я притянул ее к себе. И тут же пропал.

Лучшие проститутки Германии трудились над тем, чтобы просто заставить меня хотеть их. Танцами, стриптизами, губами, стонами и криками, но выходило у них так — на троечку. Я даже начал думать, что у меня проблемы с потенцией. А здесь только одно ее присутствие, одно прикосновение и приятное тепло ту же заполняет мое тело, а в штанах становится так жарко и тесно, что я теряю контроль над собой. А когда Маша нервно поворачивается ко мне, то я тут же тону в его метающих молнии глазах.

Минуту назад в моей голове ничего подобного не было. А теперь я не могу убрать свои руки с ее бедер, а еще хуже меня не пугает переполненный лифт. Я кладу свои руки на ее ягодицы, идеально вписавшиеся в мои ладони и неимоверными усилиями воли сдерживаю себя, чтобы не сжать их. Но не могу. Все равно мои пальцы впиваются в упругую кожу через ткань. Легко, но достаточно чувствительно.

Во взгляде Маши столько эмоций. Там страх и мольба. Там удивление и растерянность. Непонятная мне боль и ярость. И я готовлюсь даже получить пощечину, но вместе этого Маша обвисает на моих плечах, а затем утыкается в мою шею.

Я вдыхаю ее аромат. Такой родной и давно забытый. И меня несет. Просто срывает планку, и я позволяю себе провалиться в прошлое. Туда, где она была рядом со мной. Где была только моей. Я завис и потерялся во времени и пространстве. Только ее горячее тело и дурманящий запах. Где, все такое родное и счастливое. Ее смех. Ее поцелуи. Ее признания. И сейчас мне даже не верится, что это все давно в прошлом.

Я первый пришел в себя. Но спрятать свои эмоции не успел. Она успела заглянуть в мою черную душу и разглядеть то, что я давно ото всех прятал. Боль, которая не давала мне дышать и прожигала меня насквозь. И от этого мне стало так хреново. Как я смог позволить той, которая предала меня и выбрала совсем другое так глубоко залезть в мою душу?

Воспоминания об измене потянули за собой сны с участием Котова. И я готов был надавать себе лещей за свою слабость.

Я думал, что контролирую ситуацию и меня не колышет ни ее, ни мое минутное помутнение. Именно поэтому грубил и делал нам больно. Стер помаду с ее губ. Облил ядом. Но это ничего не изменило. А вот ее невинный взгляд и полный игнор дали понять, что это она все контролирует. Маленькая и растерянная девчонка держит меня в кулаке.

А я трус. Потому что готов был бежать за ней. Но испугался. Сам не знаю, чего. Просто стоял за ее спиной и вдыхал это крышесносный запах когда-то любимой мной девочки. И понимал, что мой черный мир дал трещину. Огромную и не подлежащую ремонту. А это могло означать только одно. Все, что я прятал в себе все эти два года, неумолимо всплывало наружу.

Я удержался, чтобы не пойти за ней. Я даже не знал, зачем хочу ее видеть, но меня как магнитом тянуло в приемную. Спасло то, что Маргарита встретила меня в коридоре. Она снова мне призывно улыбалась и о чем-то мило трещала, но я был в прострации. И все, что смог, так это забрать молча диск и свалить оттуда на хрен.

Это были тяжелые три недели.

Я сходил с ума.

Я хотел Машу Савельеву. Как помешанный. Не о чем не мог думать, кроме нее. И чем чаще я ее видел, тем сильнее понимал, что у меня поехала крыша. Как можно желать ту, которая разрушила всю твою жизнь? Как можно думать о ее губах, когда из-за нее все пошло наперекосяк. Как можно видеть сны о той, которая сломала, предала, разбила, отравила?

Эти чертовы переговоры и разработка рекламы затянулись на три долгих недели. Мучительных и отравленных ее присутствием.

Мы ездили в «Кристалл Media» почти каждый день. И каждый раз когда я смотрел на нее, не мог ничего с собой сделать. То нервно закушенная губа, то гордо вздернутый подбородок, ее вежливое и холодное «Подождите». Ее приличные юбки и скромные блузки будоражили во мне такие мысли, что хотелось убежать и больше никогда не возвращаться. Скромная, невинная, и с укором в глазах, как будто это я ее предал. Как будто я во всем виноват.

Нет, я ни разу не показал своих чувств. И даже пытался найти общий язык с Маргаритой. Хотел убедить себя, что не это наваждение легко развеять с помощью другой. Но хрен там. Я как в далекие времена мог думать только об одном. Маша подо мной. Стонет и извивается. И от этого дикого желания места себе не находил. Ни дома, ни у родителей, ни рядом с друзьями. А стоило мне остаться одному и закрыть глаза, как эта девчонка словно наяву снова была в моей квартире, в моей голове, в моей крови. И самое, страшное я ничем не мог ее вытравить. Даже мысли о дочери не спасали. Больше не рвали мне душу на куски.

А вот Савельева делала это с легкостью. Просто игнорировала меня и заставляла корчиться от желания двадцать четыре на семь. Я хотел ее и понимал, что никогда она не будет со мной. И за это ненавидел. Ненавидел, стоило представить, как она улыбается Котову, едет с ним и проводит свои вечера. Ненависть помогала мне справиться с ней. Не упасть перед ней и начать умолять о том, чтобы просто посмотрела. Но не помогала справиться с собой.

Я ждал, когда мы подпишем контракт. Чтобы уйти и дать себе вздохнуть. Потому что эти встречи делали меня слабым и зависимым. Я вообще удивлялся, как я могу думать о ней и не вспоминать о прошлом? Почему ей так легко удалось снова войти в мою жизнь и стереть все воспоминания? Я бесился из-за Котова в тысячи раз больше, чем из-за того, что произошло два года назад. Меня просто выворачивала от понимания того, что этот мудак трахает Савельеву. А она отвечает взаимностью. Разнести все хотелось вокруг. Но все что я мог — так равнодушно смотреть на них и делать вид, что мне пофигу.

День подписания контракта выпал на пятницу. Прямо с утра мы все трое поехали к Котову и сделали то, к чему шли три долгих недели. Хотя компаньон и помощник был из меня хреновый. Но ребята понимающе относились к моим выкрутасам и поддерживали как могли.

Как только наш экземпляр договора был у нас в руках, я даже с облегчением выдохнул. И на радостях пожал Котову руку. Потому что знал, что мои мучения наполовину закончатся. С этого дня я больше не буду видеть Машу, а с собой справлюсь. Бывало и похуже. Я обязательно забуду ее. Прямо сегодня и начну жизнь с чистого лица. Для начала буду десятой дорогой объезжать «Кристалл Media», сведу к минимуму пребывание в местах, где могу пересечься с ней, а еще лучше возьму тайм-аут и вернусь в Германию. Ненадолго. Даже билет заказал на среду. Только брошу на нее последний взгляд и уйду не оборачиваясь. Но Маше в приемной не оказалось, и я разочарованно вздохнул. Идиот. Так даже лучше.

И все было хорошо до воскресенья. Я думал о ней, но заставлял себя верить, что я справлюсь. Что забуду. Вычеркну. Видел сны с ней, злился, но терпел. Нужно продержаться до среды.

А в воскресенье днем позвонил Матвей и сказал, что на троих пригласили на прием к Дмитрию Хворостову в загородный особняк. Макс едет с Дашей, а мы с Матвеем. И я ведь хотел отказаться. Но посчитал, что лучше отвлечься на этом приеме от своих мыслей, чем мерять квартиру шагами и думать, где носит мою бывшую девушку.

Дмитрий Хворостов неожиданно разбогатевший парень из глубинки. Став неожиданно многомилионным наследником, он встал у руля компании своего отца по производству косметических средств. Не знаю за что ему такая радость свалилась на голову, но как руководитель он был слабым и безынициативным. А вот приемы и торжества устраивал чуть ли не каждую неделю. Хотел влиться в местный бомонд, обзавестись нужными связями и знакомствами. А для нас это был потенциальный клиент. Его бизнес явно трещал по швам и нуждался в организации защиты и безопасности от конкурентов. То, что доктор прописал для нас. Наши программы и оборудование, его деньги. И вопрос закрыт.

Только именно поэтому поехал.

И охренел.

Она была там. С ним. Невероятно красивая. С распущенными волосами, разметавшимися по плечам и едва касающихся лопаток. В коротком черном платье, идеально подчеркивающем все достоинства фигуры и нисколько не скрывающим ее манящую сексуальность. С ярко накрашенными губами и призывной улыбкой.

Маша висела на руке Котова и мило ему улыбалась, потягивая при этом шампанское из высокого фужера. И если бы я не знал, какая на самом деле она продажная, то непременно бы влюбился снова.

А я знал. Поэтому молча стоял и смотрел на них, засунув руки в карманы брюк и считая минуты до того момента, когда Хворостова подойдет к нам. Потому что после разговора с ним можно будет спокойно свалить отсюда и забыть весь это кошмар с крышесносной красоткой по имени Маша.

Хворостов не заставляет себя долго ждать и уже через какие-то минуты мы обмениваемся любезностями. Головин умудряется вывести разговор в нужное русло и судя по заискивающе-довольному взгляду Хворостова, контракт у нас в кармане.

Меня трясет пока Хворостов рассказывает о своем великолепном особняке, как будто мы никогда ничего подобного не видели. Все его внимательно слушают, а я очень хочу закончить разговор с ним и свалить на хрен отсюда, пока не натворил глупостей, о которых буду жалеть. Слушая в пол-уха болтовню хозяина, я краем глаза умудрялся следить за Машей. Ну, не мог я ничего с собой сделать. Наверное, потому что понимал, что именно такой я ее и запомню. Красивой, раскованной и не моей.

Котов что-то прошептал Маше, склонив свою блондинистую голову к ее щеке, а затем быстро вышел. Лучше бы мне этого не видеть. Потому что головой понимаю, что валить надо отсюда, но ноги сами несут меня к Савельевой. Она, словно почувствовав мое присутствие, резко оборачивается, и я вижу ее растерянные глаза. В них испуг, изумление и черт возьми радость. Я сам в это не верю, но, когда это осознаю, Маша уже берет себя в руки и стиснув пухлые губы презрительно сощуривает глаза.

— Скучаешь?

Я, как губка впитываю ее образ. Запоминаю каждую деталь. Ее губы не такие уж ярко-красные, платье не совсем короткое, но я не могу думать так. Мне, чтобы оставаться в уме и памяти нужно видеть ту, которая разрушила мою жизнь. Поэтому видеть в ней шлюху и стерву может неправильно, но морально легче.

— Что тебе надо, Торопов? — ее голос уверен и холоден.

Она неплохо научилась держать лицо.

А я не знаю, что мне от нее надо. Просто не могу отойти от нее.

— Ты стала еще красивей, маша, — для меня полная неожиданность, но, кажется я так потек от ее присутствия, что делаю ей комплименты.

— Спасибо, конечно, — ухмыляется Маша, — но мне все равно, что думаешь обо мне. Это все?

— Конечно, я же не Котов. Его состояние побольше моего. Довольна, что такого Буратино отхватила?

— Ты о чем? — искренне удивляется Маша.

— А он знает, какая ты на самом деле? Знает, что скрывается под невинной и доверчивой маской.

Маша бледнеет, а мне становится противно от самого себя. Но я не могу остановиться. Понимаю, что она по сравнению со мной все тот же ребенок, юная и сопливая. И, возможно, я даже обижаю ее, но в груди свербит и мне так хочется уже перестать чувствовать эту надоевшую за два года боль.

Маша снова быстро берет себя в руки.

— Слишком много яда, Торопов!

— Слишком короткое платье. Котов слюной захлебнется!

— Ты завидуешь что ли?

Еще как. Раскусить меня Маше удалось, не прилагая усилий. Неужели она не понимает, как она действует на мужиков. Здесь явно не осталось никого, кто бы проигнорировал ее ноги и такие зовущие губы.

Я смеюсь в ответ на ее вопрос. Но сам понимаю, что звучит это натянуто и наигранно.

— Ты слишком высоко себя ценишь, Маша. Если Котов спит с тобой, еще не значит, что оденет колечко на пальчик.

Маша фыркает, а потом опускает взгляд на мою руку, где на безымянном пальце блестит мое обручальное кольцо, Не знаю, почему до сих пор не снял его. Сначала носил, чтобы напоминать себе, как я виноват перед Ангелиной, а потом просто привык к нему. Но сейчас оно для меня не несло никакой смысловой нагрузки. А вот Машу, кажется задело.

— Какая тебе разница? Проваливай к своей жене и живи счастливо! А меня оставь в покое! — ее глаза метают молнии.

Маша резко вручает мне пустой фужер из-под шампанского и разворачивается. Она практически бежит от меня. И если бы она подошла к Котову или еще к кому-то, я бы не побежал за ней. Но Савельева растерянно вертит головой, и наткнувшись взглядом на лестницу, устремляется по ступенькам вверх. Одна.

А я иду за ней. Как привороженный. Словно меня кто-то ведет за ней.

Я не знаю, что скажу ей. Я не знаю, зачем я иду. Но развернуться не могу и, кажется, не хочу.

Машу я нашел в третьей комнате по коридору, предварительно заглянув в предыдущие. Она стояла у окна спиной ко мне, жалостливо обняв себя руками и настолько была погружена в свои мысли, что даже не услышала, как я подошел к ней.

Комната сама была не большой. Скорее гостевая спальня. Кровать, шкаф, комод, тумбочки и кресло. Все в вычурно и слишком пафосно. Но это меня не волновало. Меня беспокоила тоненькая фигурка у окна.

Почувствовав мое присутствие, Маша развернулась и уперлась руками в мою грудь, а я обомлел. На ее щеках светились две влажных дорожки. Она плакала. Неужели из-за меня? Неужели обидел? Или наоборот так сильно ненавидит, что не может сдержать своих эмоций?

— Какого черта, Торопов? — Маша повышает голос, при этом задирая подбородок.

В глазах какая-то затравленность. Она явно не ожидала меня увидеть здесь.

А я не знаю, что сказать. Поэтому просто прикасаюсь к ее щеке рукой и очень нежно стираю ее слезы.

— Уходи, — шепчет она.

— Не могу, — говорю правду.

Она упирается сильнее в мою грудь и пытается оттолкнуть, а я пользуюсь моментом и разворачиваю ее к окну лицом. Не прижимаюсь. Боюсь слететь с катушек. Но свободной рукой перекидываю ее волосы с одного плеча на другое. Вижу, как на ее шее под тонкой фарфоровой кожей бьется синяя жилка и не могу отвести глаз.

Маша практически не дышит. И не сопротивляется. А я уже с трудом сдерживаюсь. Ее запах проникает в меня, дурманя мою голову. А хрупкое тело в моих руках вызывает давно забытые воспоминания, о которых я даже не смел мечтать.

Я склоняю голову и прижимаюсь губами к ее шее. Кожа теплая, бархатистая и слишком притягательная. Маша в ответ судорожно сжимает мою руку своей маленькой ладошкой, и я воспринимаю этот жест, как согласие. Моя язык скользит по ее шее вверх, и от наслаждения у меня немеют руки и ноги. А в жилах загорается такой огонь, что кроме Маши, его вряд ли кто-то потушит. Я ласкаю ее, задыхаясь от удовольствия и не верю, что прикасаюсь к ней. Вот так откровенно и по-собственнически.

— Не надо, прошу тебя, — шепчет Маша.

Я отрываюсь и вижу как ее руки покрыты мурашками. От осознания, что ей нравятся мои прикосновения, у меня планку срывает.

— Ты же тоже этого хочешь, — выдыхаю шумно и не могу справиться со своими эмоциями.

— Да ни за что на свете, — Маша пользуется моей расслабленностью и резко развернувшись, влепляет мне пощечину. Слабую и смазанную. Опыта в рукоприкладстве у нее точно нет.

А меня это злит и заводит. Зачем она врет? Я же вижу, как ее тело откликнулось на меня. Неужели играет?

— Любишь пожестче?

Я подхватываю ее за ягодицы, а потом несу к кровати. Красиво, как в фильмах, мне уложить Савельеву не удалось, потому что она начала сопротивляться и брыкаться в моих руках.

— Какого черта, Торопов? Ты совсем охренел? — возмущенно кричит Маша.

А я сажаю ее на край кровати и заглядываю в ее глаза.

Маша злится.

— Ты же, как и я, хочешь этого!

— Ты с ума сошел? — она разъяренно смотрит на меня снизу вверх.

Я не хотел ее принуждать. Я просто уверен, что она тоже хочет меня. Просто чувствую, что я в своем желании не один. Но руки распускать не собираюсь. Просто не знаю, как уйти и оставить ее одну.

Сажусь на колени на пол, и одной рукой опрокинув ее на кровать, второй закидываю ее ногу к себе на плечо. Маша вырывается, но по сравнению со мной она слишком слаба. Я прижимаюсь губами к тонкому капрону около ее колена и вывожу языком узоры на ее ноге. Маша сдавленно вздыхает, а я оставляю влажную дорожку вверх до самого окончания чулок. Мать твою! Она носит чулки!

Ее платье задирается, а раздвинутые ноги открывают мне обзор на красные кружевные трусики. Я в этот момент потерял рассудок.

Чем выше мой рот, тем спокойнее становится Маша. Она замирает в моих руках, а я больше не сдерживаюсь. Прижимаюсь к ее трусикам губами и тяну тонкую ткань зубами на себя.

— Остановись, пожалуйста, — жалобно стонет Маша.

А я не могу. Ее кожа, ее запах сводят меня с ума. Я ласкаю ее языком там, между ног прямо через трусики, заставляя выгибаться мне навстречу.

Я настолько хочу ее, что растворяюсь в ней. А Маше удается вырваться. Она отползает от меня по кровати и встает на ноги с другой стороны кровати. Ее глаза расширены, дыхание сбито, волосы растрепаны, и я понимаю, что никуда ее не отпущу.

— Ты дебил, Торопов! Ты что творишь? — кричит Маша, задыхаясь и судорожно натягивая свое платье на бедра.

— Хочу тебя, — я жму плечами, — так же как, и ты меня!

— Да с кем угодно, но только не с тобой!

Для меня ее слова, как красная тряпка. Я превращаюсь в безумца на ее глазах. Неужели она не видит, что делает со мной? Потому что стала бесчувственной и продуманной стервой? Потому что научилась играть во взрослые игры?

Если минуту назад я хотел ее по-настоящему. Хотел открыть свою израненную душу. То сейчас все изменилось. Я ненавидел в ней ее притягательность, сексуальность. Ее невинность в глазах. Ненавидел за то, что она теперь с Котовым, а может еще с кем-то. Я просто хотел ее. До чертиков. До умопомрачения.

— И со мной тоже, Савельева!

Маша, качает головой, и бежит к двери, но выйти не успевает. Я припечатываю Савельеву своим телом к холодному дереву. Ее тело идеально сочетается с моим. Все изгибы заполняют пустоту, и мы с ней в это минуту одно целое.

Мы оба изранены. Мы оба ненавидим друг друга. Но еще можем и спасти.

Один раз, и я ее забуду, клянусь мысленно себе. Один раз — ведь для нее это ничего не будет значить, а я смогу двигаться дальше. Смогу выкинуть из головы. Только удовлетворю свое слишком долгое воздержание от Маши Савельевой и уйду. И по-другому не могу. Иначе окончательно свихнусь.