Глава 11

Дверь подъезда захлопнулась, отрезав меня от всего мира и от его взгляда, который всё ещё жёг спину. Я стояла на лестничной площадке, прислонившись лбом к холодной бетонной стене, и пыталась выровнять дыхание. В ушах звенела тишина, но в голове билась только одна фраза, короткая, небрежно брошенная, а теперь — навязчивая, как заноза: «Вальс умеешь?» Зачем он это спросил? Чтобы сбить меня с толку? Чтобы проверить, насколько я готова играть по его правилам? Или это был намёк на то, что вечер, к которому он готовит меня, будет не просто ужином, а проверкой на прочность? В мире, где я выросла, вальс не танцевали. Там танцевали под тяжёлый бит, под бас, который вибрировал в груди и заглушал мысли. Там не было шагов назад и поворотов. Там был только ритм и выживание. А здесь, в его мире, даже танец был шахматами. И я, судя по всему, только что села за доску без учебника. Я зашла в квартиру, скинула туфли, бросила сумку на пол. В прихожей пахло маминым борщом и чем-то домашним, безопасным. Но внутри всё ещё гудело напряжение. Флешка, как всегда, лежала в тайнике. Я проверяла её каждое утро, как часовую молитву. Но сегодня вес её ощущался иначе. Не как щит. Как гиря, привязанная к лодыжке. Через сорок минут звонок в дверь. Я открыла. Алиса. С бутылкой просекко, пакетом из суши-бара и взглядом человека, который уже всё решил за меня. — Я по твоему звонку поняла, что ты будешь в трансе, — заявила она, проскальзывая внутрь и тут же включая свет на кухне. — Рассказывай. Что он сказал? Что сделал? Ты же вся горишь. Даже уши красные. Я налила чай, села за стол. Рассказала всё: от рейса с родителями до слов в кабинете. Про его намеки, про прикосновения, про «вальс умеешь?». Про то, как его пальцы скользнули по моему подбородку, как я обмякла, как сбежала, чувствуя себя не победительницей, а беглянкой. Алиса замерла с палочками в воздухе. Потом медленно откусила ролл, проглотила и выдала:

— Женя. Он влюблён. И ты влюблена.

— Я не влюблена. А он тем более. Я на крючке.

— На крючке дают приказы. На крючке не спрашивают, умеешь ли ты танцевать. Он предложил тебе пространство. Не приказал. Предложил. Это разница, между прочим, огромная.

— Он сказал это, чтобы унизить, — огрызнулась я. — Чтобы напомнить, что я из другого мира. Что я не впишусь.

— Или чтобы дать тебе шанс вписаться, — парировала Алиса, отодвигая пустые стулья. — Вставай.

— Куда?

— Учить тебя.

— Чему?

— Вальсу, блин. Что ещё? В пятницу ты идёшь к Резникам. Или на их мероприятие. Или на их поле боя. Без разницы. Но если он упомянул танец, значит, это будет. А ты сейчас умеешь только наступать на ноги и пятиться. Давай. Я закатила глаза, но встала. Сопротивляться Алисе было бесполезно. Она включила на телефоне какую-то классическую мелодию. Встала напротив, вытянула руки.

— Правая рука мне на плечо. Левую держи. Спина прямая. Не сутулься, ты не курьер с тяжёлой сумкой. Расслабь плечи. Дыши. Я поставила руку. Пальцы Алисы сомкнулись на моей талии. Музыка поплыла по комнате.

— Раз-два-три. Раз-два-три. Шаг вперёд. Шаг назад. Поворот. Мы сделали шаг. Я наступила ей на ногу.

— Ай! Жень, ты слон в посудной лавке! Расслабься. Чувствуй ритм, не считай его.

— Я не умею чувствовать то, чему не научена, — огрызнулась я, но попыталась снова. Снова. Раз-два-три. Я запуталась в ногах, дёрнулась, чуть не упала. Алиса поймала меня, смеясь.

— Ты что, никогда не пробовала?

— В клубе — да. Под бас. Под ритм, который бьёт в виски. А это… это как ходить по канату с завязанными глазами.

— Это доверие, — сказала Алиса вдруг серьёзно, отпуская меня на шаг. — Ты должна чувствовать партнёра. Не сопротивляться. Не думать на три шага вперёд. Не контролировать. Просто следовать. Отдать вес. Позволить себя вести. Я замерла. Слова прозвучали слишком точно. Слишком похоже на то, что сказал мне Андрей: «Я не прошу подписывать рабский контракт. Я прошу доверия. Симметрично.» — Я не могу, — выдохнула я, отпуская её руки. Отступила. — Я не умею подчиняться. Даже в танце. Даже когда это не подчинение, а… партнёрство. У меня внутри стоит стена. И я не знаю, как её опустить. Алиса вздохнула, выключила музыку. Подошла, обняла меня за плечи.

— Тогда в пятницу ты пойдёшь не танцевать. Ты пойдёшь смотреть. И запоминать. И если он протянет руку — не думай. Просто вложи свою. Остальное сделает тело. Оно умнее, чем ты думаешь. Она ушла через час. Оставила платье в чёрном футляре. Не то, что присылал Андрей в первый раз. Другое. Я всё ещё не была уверена, что готова принимать такие подарки от него. Я хотела иметь на вечере что-то своё. Своё лицо. Своё достоинство. Своё платье. Глубокого изумрудного цвета, с открытой спиной, струящимся шёлком, которое не кричало о богатстве, но шептало о достоинстве. Я зашла в спальню, разделась, надела его. Ткань легла на плечи, как вода. Зеркало отразило не стюардессу Молчанову. Девушку, которая могла бы стоять рядом с Резником. Но в глазах всё ещё горел тот самый упрямый огонь. Я провела пальцами по ключицам. По шее. По тому месту, где вчера его дыхание касалось кожи. Мурашки побежали по спине. Я зажмурилась. — Господи, Женя, — прошептала своему отражению. — Ты либо сойдёшь с ума, либо влюбишься по-настоящему. Третьего не дано. Телефон завибрировал на кровати. Одно сообщение. Без приветствия. Без ничего. Только имя контакта, которое я так и не переименовала.

«Думал о тебе и решил, что тебе идеально подойдёт красное платье. Завтра курьер завезёт».

Рука дрогнула. Он думал обо мне. Вот так просто, среди вечера. «Андрей, не нужно. Я обещаю, что моё платье тоже будет отличным. Поверь мне. И думать обо мне тоже больше не надо»

Ответ прилетел незамедлительно.

«О тебе невозможно не думать. Скинешь фотку в платье? А лучше без него…»

И я засмеялась. Снова. Как смеялась и раньше от его сообщений. Но я не могла понять почему мне смешно. Я плюхнулась на кровать прямо в платье и написала ответ. «Вот ещё! Обойдёшься! В пятницу сам всё увидишь!» «Ок! Тогда сейчас я тебе кое-что скину…» Я налилась такой краской, что лицо начало гореть, и отбросила телефон. На всякий случай даже прикрыла лицо подушкой. Я почувствовала, как телефон снова завибрировал. Не сразу. И я не смогла сразу открыть сообщение. Сердце билось как сумасшедшее. Я даже не заметила, как закусила губу. Что же он мне отправил?..

«В пятницу я заеду за тобой в 19:00. Будь готова и будь собой. Жарких снов, красотка». Это было не фото. На долю секунды я даже расстроилась, но затем тут же наступило облегчение. Я перечитала три раза.

«Жарких снов, красотка».

«Будь готова и будь собой». Собой. Той, которая боится. Которая злится. Которая не умеет вальс, но умеет держать удар. Которая держит его будущее в кармане, но больше не хочет им торговать. Я набрала ответ. Удалила. Снова набрала. Удалила. В итоге написала два слова:

«Доброй ночи». Отправила. Положила телефон экраном вниз. Села на край кровати. В тишине квартиры стало слышно, как тикают часы на кухне. Как дышит мама за стеной. Как Лизка ворочается в своей комнате, готовясь к контрольной. Как флешка в тайнике молчит, но весит тонну. Я встала. Подошла к шкафу. Открыла потайную полку. Достала бархатный мешочек. Вынула флешку. Положила на ладонь. Чёрная. Невесомая. И такая тяжёлая. — В пятницу, — сказала ей. — В пятницу всё изменится. Или я перестану бояться. Или ты перестанешь быть рычагом. Или мы с ним наконец-то перестанем играть в шахматы и начнём говорить на одном языке. Я убрала её обратно. Закрыла шкаф. Переоделась. Выключила свет. Легла. Закрыла глаза. И впервые за долгое время мне не хотелось убегать. Не хотелось прятаться за улыбкой. Не хотелось держать дистанцию. Раз-два-три.

Я сделала шаг в темноте. Не назад. Вперёд.

Хотелось узнать, что будет в пятницу. В 20:00. Нет. В 19:00. В его машине. В его мире.