Глава 20.2

Василий Иванович достал из папки красивый, плотный конверт. Тиснение, золотой обрез, тяжёлая бумага. Положил на стол. Медленно придвинул ко мне. Лист коснулся дерева с мягким, но отчётливым шуршанием, который во внезапно притихшем зале прозвучал как выстрел в вате. — Приглашение на вечер инвесторов «Резник-Ойл», — произнёс он ровным голосом. Ни тени триумфа. Ни наглого давления. Только спокойная, отточенная констатация. — Фуршет. Концерт. Бомонд. Танцы. Всё в таком духе. И последний вечер, который вы сможете провести с Андреем. Как равная. Как его женщина. После него — всё закончится. Крайне рекомендую вам оценить моё великодушие. Я не дотронулась до конверта. Смотрела на него. Он лежал между нами, как граница. Или как капкан. Бумага впитывала свет хрустальных люстр, блестела тиснением, и от этого она казалась ещё холоднее. Ещё тяжелее. Ещё чужероднее в этом зале, где за соседними столами люди обсуждали акции, яхты и виллы на Лазурке, а я считала копейки до зарплаты, чтобы купить Лизке новые кроссовки. — А если откажусь? — спросила я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для человека, у которого внутри всё сжалось в тугой, колючий ком. — Тогда пострадают другие, — ответил он. Без эмоций. Без угроз в голосе. Только факт, выточенный из стали и отполированный десятилетиями принятия решений, от которых зависели тысячи судеб. — Вам, Евгения, я, увы, вряд ли смогу что-то сделать. Вы держитесь крепко. У вас есть характер. Вы умеете молчать, когда больно. Вы не ломаетесь под давлением. Это похвально. Но зато я смогу навредить другим. Он сделал паузу. Не для эффекта. Чтобы слова легли на стол так же тяжело, как конверт. — Я знаю, где работает ваша мама. В какой стоматологии она администратор. Кто её начальник. Где учится ваша сестра Лиза. В какую секцию ходит после уроков. С кем дружит. Я знаю даже больше, чем вы думаете. Вы же не хотите, чтобы они всё потеряли? Чтобы мама снова бегала по собеседованиям? С моей лёгкой руки она всё равно будут везде получать отказы. Проверьте. Просто попробуйте отправить резюме завтра утром. Чтобы Лизу выгнали из класса под благовидным предлогом. Чтобы приставы снова пришли в вашу хрущёвку. Чтобы вы снова стояли в коридоре и сжимали кулаки, пока описывают старый телевизор. В зале стало тихо. Музыка, кажется, приглушилась. Или это просто кровь в ушах загудела так громко, что перекрыла всё остальное. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Пахло дорогим деревом, лимонным маслом и чем-то неуловимо металлическим. Как запах страха, который ещё не успел выступить на коже. — Решайте, — закончил Василий Иванович. Я стояла. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Острая, спасительная боль. Она возвращала в реальность. Не давала провалиться в панику. Внутри всё кричало, рвалось, требовало кричать, бить, бежать. Годы в экономе научили меня главному: внешняя мягкость — это броня. За ней можно ненавидеть. За ней можно бояться. За ней можно чувствовать, как земля уходит из-под ног. Но ты не показываешь этого. Ты держишь лицо. Ты улыбаешься. Ты киваешь. Ты выживаешь. Мой взгляд скользнул по столу. Рядом с его локтем стоял бокал. Полуполный. Тёмно-красное вино. Капля стекала по стеклу, оставляя влажный след, похожий на кровь. Я медленно протянула руку. Кончики пальцев коснулись холодного стекла. Внутри пульсировало одно, животное желание: взять. Брызнуть напиток ему в лицо. Смыть эту каменную маску. Увидеть, как дрогнет его уверенность. — Вы же совсем не знаете своего сына, — вырвалось у меня тихо, но чётко, прежде чем я успела сдержать язык. — Не знаете, чего он хочет. Какой он. Разве так можно? Отдавать его, как актив, не спросив? Василий Иванович даже не моргнул. Только чуть приподнял бровь. В его голосе прозвучала та самая усталая, холодная ирония: — А вы думаете, что вы его знаете? Вы видели его в моменте. Я видел его всю жизнь. Есть разница между страстью и ответственностью. И между мальчиком, который целует под дождём, и мужчиной, который держит на плечах империю. Он сделал паузу. Потом, будто между делом, откинулся на спинку кресла и спросил: — Знаете, сколько у Андрея было таких «Жанн»? Секретарши, горничные, мои ассистентки, хостесы. И не пересчитать. Вы правда думаете, что вы такая особенная для него? Что ваша семья стоит всего этого?

Я замерла. На долю секунды. Вспомнила маму. Её руки, вечно пахнущие хлоркой и кремом для рук. Её глаза, которые научились улыбаться, даже когда внутри всё болит. Вспомнила Лизку. Её смех. Её требование айфона. Её веру в то, что сестра всё может. Вспомнила Андрея, который вчера сказал: «Мы переживём». Который прижал меня к стене балкона. Который шептал: «Я выбираю тебя». Который сейчас, скорее всего, сидит в кабинете и рвёт на себе рубашку, потому что понимает: отца нельзя переиграть честной игрой. Я отпустила бокал. Не потому, что испугалась, а потому что должна была. Хотя, кого я обманываю? Мне было страшно. Было больно. Было обидно. Отец Андрея не врал. Он излагал факты, как они есть. Он чётко дал понять, что даёт мне последний вечер с Андреем. Последний вечер в сказке. Чтобы я смогла проститься. Отступить. Иначе… иначе всё будет уничтожено. Абсолютно всё. Молча, медленно я закрыла пальцы на конверте. Кожа бумаги была гладкой. Холодной. Тяжёлой, как камень. Она не жгла. Она давила. И этот вес я приняла. Не как поражение. Как ответственность. Я забрала конверт и вышла из ресторана. Не оглядываясь. Не ускоряя шаг. Не сбивая дыхание. Метрдотель расступился, не задавая вопросов. Охранник открыл дверь, пропуская в холодный московский день. Воздух ударил в лицо. Резкий. Чистый. С запахом мокрого асфальта и выхлопов. Я вдохнула. Глубоко. До дна. Лёгкие заныли, я будто не могла вдохнуть полной грудью. Будто какая-то часть меня навсегда умерла. Конверт в руке казался лёгким, но внутри него уже пульсировала не угроза, а что-то гораздо большее. Я пойду туда. Я надену платье. Я войду в зал, полный людей, которые считают меня ошибкой. Я буду стоять рядом с Андреем, но теперь я уже не понимала в качестве кого. И тогда всё станет ясно раз и навсегда.