Глава 21

Вечерний рейс вылетал в двадцать три-сорок. Я стояла у окна служебного коридора Внуково-3, глядя, как взлётная полоса тонет в серой московской мороси, и сжимала в кармане куртки тот самый тяжёлый конверт с золотым обрезом. Десять минут. Ровно столько я выкроила перед регистрацией экипажа, чтобы встретиться с Андреем. Он нашёл меня сам. Появился из-за угла ангара, без пиджака, в расстёгнутой рубашке, с папкой под мышкой и взглядом человека, который не спал трое суток, но держит марку. Подошёл. Не спросил, почему я не в форме. Просто обнял. Крепко. Коротко. Как человек, который привык экономить время, но не чувства. — Ты здесь, — выдохнул он мне в волосы. — Думал, уже на борт ушла. — Ещё нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Десять минут до предполётного. Он отступил на шаг. Внимательно посмотрел в лицо. Я не отвела взгляд. Не выдала себя. Внутри всё ещё билась эхо-комната, где я несколько часов назад слушала угрозы его отца и забирала приглашение, как приговор. Но я молчала. Не потому, что боялась. Потому что ещё не знала, как это произнести. Как рассказать, что завтра всё обрушится, когда я приду на вечер инвесторов. Что, возможно, вот так спокойно и свободно мы с Андреем разговариваем в последний раз. После ухода из ресторана, когда я выдохнула, у меня была много времени подумать. Например, я думала о словах Василия Ивановича про Андрея. Про «Жанн», про секретарш и хостес. Я смотрела в глаза Андрея и пыталась понять правда это или нет. Но я не могла… Или я всегда знала правду? — Как проверка? — спросила я, переводя тему. Андрей усмехнулся. Без радости. С той самой усталой уверенностью, которая появлялась, когда он принимал удар на себя. — Ещё не окончена. Но уже видно, куда всё идёт. Независимые эксперты закрыли три ключевых раздела. Кипрские схемы не подтвердились. Аудиторы видят, что цифры выводились не для обналички, а для ребалансировки долгов. Не идеально. Но достаточно, чтобы регулятор отозвал экстренные санкции. Отец пытается продавить обратное, но у него мало ходов. Мы выстоим. Я кивнула. Слова звучали логично. Убедительно. Но я видела, как напряглась его челюсть, когда он говорил про отца. Он не знал. Он не знал, что его отец уже нанёс удар. Что конверт в моей сумке — это не приглашение. Это ультиматум. Внутри зашевелился старый, липкий страх. А что, если я ошиблась? Что, если стоило отдать флешку Василию Ивановичу? Не как угрозу. Не как шантаж. А как обмен. Как договор: мол, вот ваши документы, закройте вопрос с моей семьёй, уберите проверки, дайте Андрею дышать. Но я тут же отогнала мысль. Отдать флешку — значит отдать рычаг. Значит доверить судьбу Андрея человеку, который уже доказал, что для него сын — это актив, а не кровь. А что, если он использует её не чтобы закрыть дело, а чтобы ускорить разгром? Чтобы показать регулятору, что Андрей «сдаёт» компанию изнутри? Нет. Рисковать было нельзя. Даже ценой своего спокойствия. Андрей заметил, что я задумалась. Сделал шаг ближе. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались на губах. — Ты чего такая серьёзная? — спросил он тихо. — Летишь на сутки, а будто на пожизненное собираешься. — Привычка, — усмехнулась я. — У нас так принято. Он рассмеялся. Тихо. Бархатно. И вдруг шагнул вперёд, сокращая дистанцию до опасной. Его рука легла мне на талию, притянула к стене коридора. Тепло его тела пробилось сквозь ткань куртки. Запах сандала, кофе, чего-то неуловимо мужского заполнил лёгкие. — Знаешь, что я думаю? — прошептал он, наклоняясь к шее. — Что ты мне должна. За рейс. За Дубай. За то, что не сбежала, когда я начал всё ломать. — И что ты хочешь получить? — выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается жар. — Это, — ответил он. И поцеловал. Не нежно. Не осторожно. Отчаянно. Жадно. Его губы впились в мои, язык скользнул за линию зубов, руки уже были под курткой, под блузкой, нашли кожу, заставили её гореть. Я застонала прямо ему в рот. Пальцы впились в его рубашку, рванула ткань, чувствуя, как его мышцы напрягаются под моими ладонями. Он прижал меня к стене, бедро скользнуло между моих ног, и я подалась навстречу, забывая про рейс, про форму, про конверт в сумке. Остались только мы. Жар. Дыхание. Пульс, бьющийся в унисон. Его пальцы уже тянулись к поясу моей юбки, когда в коридоре разнёсся резкий звук бортового интеркома. — Экипаж рейса SV-418, проследуйте на предполётный брифинг. Повторяю, экипаж SV-418… Мы замерли. Дыхание сбилось. Андрей не отстранился сразу. Просто замер, лоб на моём, губы в миллиметре от моих. В его глазах читалась досада. Злость. И что-то тёплое, опасное. — Через два часа, — прошептал он, целуя меня в уголок губ. — Я буду ждать. Как только приземлишься. Не смей отключать телефон. — Не отключу, — выдохнула я, поправляя блузку. Пальцы дрожали. — Полетели со мной?

Глупый. Глупый и нелогичный вопрос. Но когда я его задала, я будто мысленно сделала выбор. Будто прощалась. Будто пыталась продлить нашу, возможно, последнюю встречу. — Нет. Дела. Но я буду думать только о том, как ты вернёшься. И о том, что я не отпущу тебя из этого кабинета, пока ты не забудешь, как меня зовут. Я рассмеялась. Звук получился хриплым, но настоящим. Развернулась. Пошла к двери. Не оглядываясь. Но чувствуя спиной его взгляд. Тяжёлый. Горячий. Обещающий. *** В самолёте я механически проверяла пледы, пересчитывала журналы, улыбалась пассажирам. Внешне — идеально. Внутри — шторм. Флешка лежала в тайнике дома. Но её вес я чувствовала даже без неё. Каждый раз, когда закрывала глаза, всплывало лицо Василия Ивановича. Его ровный голос: «Последний вечер. После него — всё закончится». Я не знала, что делать. Не знала, как вести себя завтра. Но знала одно: я не могу прятаться. Не могу позволить им решать за меня. Ни за Андрея. Ни за семью. Ни за себя. Я убрала волосы за ухо, поправила воротник и вышла в салон. Рейс шёл спокойно. Турбулентность — лёгкая. Пассажиры спали. Я стояла у иллюминатора, глядя на огни Москвы, которые таяли за облаками, и понимала: завтра будет главная битва. И я должна быть в центре. *** Вечер инвесторов «Резник-Ойл» проходил в бальном зале «Метрополя». Массивные дубовые двери, хрустальные люстры, ковровая дорожка, по которой ступали люди, чьи гонорары за вечер превышали мой годовой доход. Я остановилась у входа, чувствуя, как холодный воздух пробивает тонкий шёлк платья. Не того, что прислал Андрей. Не того, что выбрала бы для себя. Простого, чёрного, без вырезов, без страз. Купленного в масс-маркете. Оно сидело идеально. Но в этом зале, среди кутюрных шлейфов, бриллиантовых застёжек и дизайнерских каблуков, оно кричало о другом. О том, что я здесь чужая. Распорядитель у входа скользнул по мне взглядом. Не остановил. Но и не улыбнулся. Просто кивнул в сторону зала. Я шагнула внутрь.

Музыка лилась тихо. Джаз. Тягучий. Дорогой. Воздух пах дорогим парфюмом, сигарами и чем-то металлическим — запахом денег, которые уже потратили, но ещё не заметили. Я шла медленно, чувствуя, как взгляды скользят по мне. Скользят. Задерживаются. Оценивают. — Кто это? — донёсся шёпот слева. — Стюардесса, вроде. Из их корпоративных рейсов. — Серьёзно? Резник привёл девушку из персонала? — Говорят, она держит на крючке не только его. Отец в ярости. — Интересно, как долго она продержится в этом зале, прежде чем её «попросят»… Я не ускоряла шаг. Не опускала голову. Время в экономе научило главному: если ты чувствуешь себя бедной — ты бедна. Если ты чувствуешь себя чужой — ты чужая. Но если ты решаешь, что имеешь право быть здесь — ты здесь. Я выпрямила спину. Вдохнула. Сделала шаг вперёд. И тогда я увидела его. Андрей стоял у центральной колонны, в идеально подогнанном смокинге, с бокалом в руке, в окружении инвесторов, юристов, партнёров. Где рядом верталась Марго в платье достойном голливудской дорожки.

Андрей смеялся. Вежливо. Отточенно. Как наследник, который знает, когда улыбаться, а когда молчать. И в этот момент его взгляд скользнул по залу. Остановился. На мне. Смех оборвался. Бокал в его руке дрогнул. Вино чуть плеснуло на манжет. Андрей замер. Глаза расширились. Не на секунду. Надолго. Так, будто мир вокруг него перестал существовать. Так, будто он увидел не гостью. Не стюардессу. Не ту, кто должен был остаться дома. А ту, кто перешагнула черту. Он медленно опустил бокал на стол. Не говоря ни слова. Не извиняясь перед партнёрами. Просто шагнул вперёд. Потом ещё один. Проталкиваясь сквозь толпу, игнорируя шепот, взгляды, вопросы. Его лицо изменилось. Маска наследника треснула. Остался только он. Тот, что целовал меня под дождём. Тот, что рвал рубашки. Тот, что шептал: «Я тебя никогда никому не отдам».

Инвесторы, как и сама Марго, посмотрели в мою сторону. Большинство пока ничего не понимало. Но только не она. Она сразу узнала меня. Она не ожидала меня здесь увидеть. И по ее лицу было видно, что сюрприз оказался очень неприятным. Андрей подошёл вплотную. Встал так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах сандала, дрожь в его пальцах, когда он наконец коснулся моего локтя. Не крепко. Но ощутимо. — Женя, — выдохнул он. Голос прозвучал тихо. Срываясь. С тем самым смешанным чувством, которое нельзя спутать ни с чем: шок, гнев, облегчение, страх. — Что ты здесь делаешь? Я подняла на него взгляд. Не отводя глаз. Не опуская плеч. — Ты же говорил, что я тебе должна, — сказала я ровно, натянув улыбку. — Решила отдать должок в таком красивом месте. Или ты передумал? В глазах Андрея что-то дрогнуло. Потом сжалось. Потом вспыхнуло. Он не ответил. Просто крепче сжал мой локоть. И повёл вперёд. Сквозь шёпот. Сквозь взгляды. Сквозь всё.

И вот я была в центре, как и хотела. И я знала, что скоро придётся выдержать удар. Но пока ещё даже не представляла откуда…