Глава 22.1

Я уже была рядом с ним. Его рука лежала на моей талии, тяжёлая, уверенная, будто я была не живой девушкой, а частью его тела, которую он привык держать при себе, как тайну, как трофей, как единственное, что ещё не успело превратиться в пыль. Вокруг гудел зал, переливались хрустальные блики, шептались инвесторы в костюмах, чьи гонорары за вечер превышали мой годовой доход, но я слышала только своё дыхание и стук собственного сердца, которое то замирало, то билось так сильно, что, казалось, слышно за соседним столиком. Каждый удар отдавался в висках. Каждый вдох обжигал лёгкие. Каждый выдох уносил остатки смелости. Андрей наклонился, губы почти коснулись моей щеки. В них уже не было иронии мажора. Не было ледяного превосходства наследника. Было что-то другое. Тёплое. Опасное. Искреннее до боли.

— Ты замерзла, — прошептал он, и от этого шёпота у меня по спине побежали мурашки, мелкие, электрические, предательски откликающиеся на его близость.

Он снял свой смокинг и набросил мне на плечи. Ткань была тёплой, пахла сандалом, дорогой табачной смесью и тем самым неуловимым мужским теплом, от которого внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Я прикрыла глаза на секунду, впитывая его. Как пьяная впитывает воздух после долгого погружения. Как человек, который знает, что через несколько часов всё может рухнуть, но пока не может отпустить. Есть ли у меня план?

Этот вопрос бился в висках, как птица о стекло. Конверт с золотым обрезом лежал в маленькой сумочке, прижатый к бедру. Ультиматум. Последний вечер. А потом — уничтожение. Мама. Лизка. Стоматология. Секция. Квартира. Всё, что я строила три года, стояло на кончике иглы. Я не знала, как поступить. Не знала, предательство это или стратегия. Но одно понимала чётко: я пришла не сдаваться. Я пришла смотреть. Слушать. Ждать. И если Андрей действительно тот, за кого я его принимаю, он найдёт способ вырваться. А если нет… если отец всё же был прав, и я для него лишь очередной мимолётный каприз, очередная «Жанна» в длинном списке секретарш, хостес и ассистенток… тогда мне останется только одно. Но что именно, я пока не решалась сформулировать даже самой себе.

Флешка лежала дома, в бархатном мешочке, под старой коробкой с дипломами. Я не взяла её с собой. Не из глупости. Из расчёта. Если я принесу её сюда, это будет провокацией. Он почувствует. А если оставлю — докажу, что во мне ещё осталась хоть какая-то зыбкая вера. Что я здесь, с ним. Без щита. Без страховки. Голая, если не считать тонкий шёлк чёрного платья, которое кричало о моём месте в этом зале. И всё же… где-то в глубине сознания уже зрел план. Хрупкий. Опасный. Состоящий из тишины, из взглядов, из того самого конверта, который я могла использовать не как капкан, а как зеркало. Чтобы он увидел своё отражение. Чтобы отец увидел своё. Чтобы Андрей, наконец, перестал быть их марионеткой. Но план ещё не окреп. Он дышал, как ребёнок. И я боялась его спугнуть. — Ты сегодня какая-то не такая, — Андрей отстранился на полшага, всматриваясь в моё лицо. Его пальцы скользнули по моей скуле, задержались на нижней губе. Он всегда так делал.

Взгляд был острым, изучающим, лишённым привычной маски. В нём читалась тревога. — Жень, что случилось? Дрожишь. Бледная. Дышишь так, будто воздух закончился. Я заставила губы растянуться в улыбке. Лёгкой, небрежной, той самой, которую оттачивала годами в экономе, когда внутри всё горело, а снаружи нужно было сохранять безупречный сервис. — Просто рейс выбил из колеи, — соврала я мягко, поправляя воротник его пиджака на своём плече. Пальцы коснулись его шеи. Пульс там бился ровно, но чуть быстрее обычного. Он заметил моё прикосновение. Не отстранился. — Дай мне пару часов. Я отдохну. Он не поверил. Я видела, как напряглась его челюсть, как сузились зрачки, как пальцы на моей талии чуть сильнее впились в ткань платья. Но он не стал допытываться. Просто притянул меня ближе, так, что между нашими грудями не осталось ни миллиметра воздуха. Его дыхание коснулось моей ключицы. Горячее. Ровное. Обволакивающее. — Тогда позволь мне быть твоим отдыхом, — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая бархатная, тягучая нота, от которой колени становились ватными, а внутри разгорался тихий, неуправляемый жар. — На сегодня я только твой. Без отцов. Без инвесторов. Без флешек. Без контрактов. Только мы. Мы двинулись сквозь зал. Он вёл меня уверенно, но бережно, будто нёс что-то хрупкое. Официанты подавали шампанское, он брал бокал, подносил к моим губам. Я пила, чувствуя, как холодное вино смешивается с жаром, который разливается от его прикосновений. Потом он взял с подноса клубнику в шоколаде, протянул мне. Я откусила, и сок, горький и сладкий, попал на губы. Он вытер его большим пальцем, медленно, не отрывая взгляда. Палец задержался на коже дольше, чем требовал этикет. Он провёл по нижней губе, чуть надавил, будто проверяя, дрогну ли я. Я не дрогнула.

Все вокруг откровенно пялились на нас. Но мне было всё равно. Я дышала только Андреем. Я будто уже прощалась с ним. Или мне так казалось.

Внутри всё закипало. Любовь. Страх. Желание. Паника. Всё смешалось в один непроглядный вихрь. Я смотрела в его глаза, искала в них ту самую глубину, ту самую честность, которую он дарил мне под дождём, в пентхаусе, в ангаре. И находила. Находила с такой силой, что больно было дышать. Но тень сомнения уже пустила корни.

Врал ли его отец? — мысль вспыхнула острой иглой. «Сколько у него было таких «Жанн»? Секретарши, хостес, ассистентки…». Я не могла отогнать эти слова. Они вгрызались в память, как ржавые гвозди. А вдруг это не любовь? А вдруг это игра? А вдруг завтра он улыбнётся Марго и скажет, что я была лишь рычагом, который больше не нужен?

Мы танцевали. Медленно, под тягучий джаз. Его ладонь скользила по моей спине, пальцы вплетались в мои, тело двигалось в унисон. Я закрывала глаза, утыкалась носом в его плечо, вдыхала его запах и позволяла себе на секунду поверить, что мы вне времени. Что нет ни конверта, ни угроз, ни регуляторов. Только он. Только я. Только этот танец, который казался последним в жизни. Его бедро скользнуло между моих ног, едва касаясь, и я подалась навстречу, не думая, не считая, не строя защиту. Просто чувствуя. Как его пальцы сжимают мою талию. Как его дыхание сбивается. Как мир сужается до одной точки. До нас. — Ты напряжена, — прошептал он мне в висок, и его губы на секунду задержались на коже, оставив влажный, обжигающий след. — Расслабься. Я здесь. Я не отпущу.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что расслабление сейчас равносильно падению. Хотела спросить, знает ли он почему я на самом деле здесь. Про ультиматум. Про маму и Лизку. Но вместо этого я лишь плотнее прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Оно билось ровно. Уверенно. Будто он не ждал удара. Будто он уже знал, что будет. Или… или он просто не верил, что отец способен на такое.

Есть ли у него план? У меня — да. У него — я не знала. И это незнание рвало меня на части.