Глава 22.2

А потом я подняла взгляд и увидела его. Василий Иванович стоял у дальней колонны. Не двигался. Не улыбался. Просто смотрел. Его глаза были холодными, тяжёлыми, как пресс. В них не было злости. Не было триумфа. Было спокойное, почти отеческое ожидание человека, который уже расставил фигуры на доске и ждёт, когда пешка сама сделает ход. Наши взгляды встретились. Я не отвела глаз. Не смогла. В его взгляде читалось всё: и ультиматум, и угроза маме с Лизкой, и та самая «доброта», которая была страшнее любого крика. Оцени моё великодушие. Выбирай. Или теряй всё. Я медленно кивнула. Едва заметно. Он ответил тем же. И отвернулся. Я вернулась к Андрею. Сжала его руку так сильно, что ногти впились в кожу. Он поморщился, но не отстранился. — Всё хорошо? — спросил он тихо. — Всё идеально, — выдохнула я, натягивая улыбку. — Просто наслаждаюсь вечером.

Он не верил. Я видела, как он глотает воздух, как сжимает и разжимает кулак, как его глаза ищут во мне ответ, который я не даю. Но он не давил. Только крепче прижал меня к себе, будто пытался защитить от невидимой пули. А я притворялась. Смеялась, когда он шутил, кивала, когда он говорил о планах, позволяла ему целовать меня в висок, в шею, в уголок губ. Притворялась так искусно, что сама почти поверила. Но внутри всё рвалось на части. Я любила его. Боже, как я его любила. И от этого страха потерять было не вынести. Я думала о плане. О том, как можно развернуть ситуацию. О флешке. О том, как я могла положить её на стол его отца. Не как угрозу. Как доказательство. Что я не та, кого можно купить. Что я не та, кого можно сломать. Но план ещё не окреп. Он был похож на стекло. Одно неверное движение — и он рассыплется. А вместе с ним — всё. Свет в зале приглушился. Музыка стихла. Джаз сменился тишиной, тяжёлой, звенящей, как натянутая струна перед разрывом. На сцену поднялись Ольга Владимировна и Марго. Мать Андрея — в безупречном платье цвета шампанского, с прямой спиной и голосом, отточенным годами управления. Марго — в бледно-розовом, с идеальной укладкой и той самой кроткой улыбкой, за которой скрывалась сталь. Они начали говорить. О результатах года. О новых маршрутах. О партнёрских контрактах. О стабильности. О доверии. Каждое слово ложилось на меня, как свинцовая плита. Я стояла рядом с Андреем, его рука лежала на моей талии, но я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Это конец? — шептал внутренний голос. Или только начало той части, где я наконец узнаю, кто он на самом деле?

— …и, конечно, мы не могли бы достичь этих высот без поддержки наших семей, — голос Ольги Владимировны звучал ровно, без единой лишней интонации. — Семейные ценности. Верность. Преемственность. Именно на этом строится будущее «Резник-Ойл». Мы благодарим наших инвесторов. Мы ценим стабильность. Мы не допускаем хаоса в структуре, которая кормит тысячи семей.

Андрей будто и не слушал их. Он смотрел на меня так, будто он всё давно понял. Будто знал с самого начала. — Жень? — вдруг прошептал он. — Ты знаешь, что я не мастак говорить красиво, но я давно хотел сказать… Неожиданно мать Андрея сделала паузу. Слишком громкую. Повернула голову. Улыбнулась. — Андрей, выйди, пожалуйста. Андрей замер. Я почувствовала, как напряглось всё его тело. Как дыхание стало чуть неровным. Как пальцы на моей талии дрогнули. Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах не было паники. Не было страха. Только та самая тяжёлая, сосредоточенная решимость, которую я узнавала. Он крепко сжал мою руку. Один раз. Долго. Слегка прижал пальцы к моей ладони, будто оставляя печать. Три коротких нажатия. Негласный знак. Обещание? Предупреждение? Прощание? Я не знала. Но моё сердце ёкнуло так сильно, что я едва устояла на ногах. Я сжала его пальцы в ответ. Три раза. Я здесь. Я не ухожу. Я жду. Он отпустил меня. Шагнул к сцене. Поднялся по ступеням. Остановился рядом с матерью. Прожектор выхватил его из полутьмы, высветив идеально подогнанный смокинг, прямую спину, лицо, на котором не дрогнул ни один мускул. Он казался статуей. Непробиваемым. Непостижимым. Но я видела, как дрогнула его челюсть. Как он медленно перевёл взгляд в зал. Прямо на меня. Ольга Владимировна взяла микрофон. Улыбнулась залу. И сказала слова, от которых у меня внутри всё остановилось. — Дамы и господа, сегодня, в присутствии наших уважаемых партнёров и друзей, мы с радостью объявляем об официальной помолвке моего сына, Андрея Резника, и Марго Свирской. Зал взорвался аплодисментами. Вспышки камер разрезали полутьму, как лезвия. Марго сделала шаг вперёд, протянула Андрею руку. Он не двигался. Я видела, как его пальцы сжались в кулак, как напряглась челюсть, как он медленно перевёл взгляд в зал. Прямо на меня. В его глазах не было раскаяния. Не было триумфа. Только тяжесть. И та самая тёплая тень, которая появлялась, когда он смотрел на меня. Он не отступил. Он просто… ждал. Я не дышала. Не моргала. Не чувствовала ни рук, ни ног, ни пола под ногами. Мир сузился до одной точки. До его глаз. До её улыбки. До слов, которые повисли в воздухе, как лезвие. В ушах звенела тишина. В груди горел лёд. План, который только начинал крепнуть, рассыпался в прах. Или… или он только начал дышать по-настоящему. Я не знала. Но знала одно: я не упаду. Не сейчас. Не здесь. И тогда я медленно, очень медленно, перевела взгляд с Андрея на сцене на тёмный угол зала. Туда, где стоял его отец. Он смотрел на меня глазами полными триумфа. Вот зачем он позвал меня сюда. Не чтобы дать попрощаться с Андреем. Чтобы доказать свою правоту. Чтобы ещё раз прилюдно унизить меня. Окончательно уничтожить. И, кажется, у него получилось.