Глава 5.1

Неделя после Берлина превратилась в какой-то бесконечный кошмар, из которого я никак не могла проснуться. Сначала я думала, что самое страшное уже позади. Ну подам объяснительную, ну поговорю с начальством. В конце концов, я не виновата. Игорь Сергеевич видел, как этот тип вскочил. Алиса подтвердит, что он весь полет ко мне придирался. Разберутся. Наивная. Через два дня после возвращения меня вызвали в отдел кадров. Сухая женщина с очками на цепочке протянула мне бумагу и смотрела так, будто я уже была не человек, а проблема, которую нужно решить. — Ознакомьтесь, Евгения. Подпишите. Я читала и не верила своим глазам. Отстранение от полетов на время служебного расследования. Без сохранения содержания. — Но почему без содержания? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Я же не виновата. Пассажир сам... — Пассажир написал заявление, — перебила женщина, даже не взглянув на меня. — Приложил видео. Наша служба безопасности провела предварительную проверку. Вопрос будет решаться на комиссии, но пока — отстранение. — Какое видео? Он специально встал! Я не могла... — Евгения, я не обязана это обсуждать. Подпишите здесь и здесь. Я подписала. Потому что не подписать не могла. Домой я ехала и тупо смотрела в окно метро. Мимо проплывали станции, люди, чужие жизни. А у меня внутри была пустота. Мама встретила меня вопросом: — Женя, что с твоей картой? Я пыталась продукты купить, а она не работает. Я сказала, что проблемы в банке, что скоро все решится. Она не поверила, но промолчала. На следующий день пришла повестка в суд. Иск о возмещении материального ущерба на двести тридцать тысяч рублей. Костюм, часы, моральный вред. Я сидела на кухне, смотрела на эту бумагу и не могла понять, как такое возможно. Алиса приехала вечером, привезла продукты. Сказала, что у них в экономе тоже обсуждают мое дело, что все за меня, но начальство молчит. — Жень, ты бы сходила к ним сама, — посоветовала она. — Поговорила с этим... как его... с безопасником. Котовым. Он мужик нормальный, может, подскажет что. Я послушалась. Нашла Котова в аэропорту, прождала два часа в коридоре, пока он освободится. Он вышел, увидел меня, вздохнул. — Молчанова, я тебе ничего нового не скажу. Дело дрянь. Резник подключил папашу. На нас давят сверху. Ты для них — песчинка. — Я не песчинка, — сказала я. — Я человек. — Для них нет. Для них ты — статья расходов. Извини за цинизм. — Что мне делать? Котов посмотрел на меня долгим взглядом. Потом оглянулся по сторонам и сказал тише: — Встреться с ним. Лично. Попроси прощения. Унизься, если надо. Такие, как он, это любят. Может, отпустит. У него принцип — наказать, чтобы другим неповадно было. Если покажешь, что поняла урок, отстанет. — Я уже пыталась. Он не идет на контакт. — Значит, плохо пыталась. Найди способ. У тебя выбора нет. Я искала способ четыре дня. Писала в его компанию — ответа не было. Звонила в приемную — секретарши вешали трубку. Пыталась найти через соцсети — закрытые профили, никакой личной информации. Как будто человека не существовало. А проблемы наваливались одна за другой. Сначала банк прислал уведомление о блокировке счетов по иску. Потом приставы описали наш телевизор — старенький, еще папин. Мама плакала, Лизка смотрела на все это и молчала, а я стояла в коридоре и сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Потом пришло письмо из авиакомпании. Комиссия по этике рекомендовала мое увольнение. Окончательное решение должны были принять через неделю. Я не спала ночами. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как тикают часы на кухне, и думала. О маме, о Лизке, о папе, который не дожил. О том, что я обещала им всем, что все будет хорошо. И о том, как жестоко я ошиблась. Флешка все это время лежала в тайнике. Я проверяла ее каждый вечер — на месте ли. И каждый вечер думала: а что, если?.. Но отгоняла эту мысль. Не сейчас. Не так. На пятый день я поняла: выхода нет. Я набрала номер приемной «Резник-Ойл». В который раз. И когда секретарша уже собралась вешать трубку, сказала: — Передайте господину Резнику, что я готова на любые условия. Любые

Я подпишу что угодно, извинюсь где угодно. Просто дайте мне шанс поговорить с ним лично. Пауза. Секретарша молчала. — Я передам, — сказала она наконец. Я положила трубку и поняла, что дрожу. Не от страха — от унижения. Я только что предложила себя на растерзание. Но другого выхода не было.