Глава 6 Арсений

Стою посреди кухни, пытаясь застегнуть рубашку, но пальцы дрожат, как у мальчишки перед первым свиданием. Пуговицы выскальзывают, растрепанные волосы лезут в глаза. Провожу ладонью по голове, пытаясь пригладить их, но это бесполезно – все во мне сейчас как после урагана.

Сердце колотится так, что, кажется, его стук разносится по всему дому, заглушая даже тиканье часов на стене. Пару минут назад я был с Любой, в прямом смысле этого слова. И тот пожар, что был между нами, все еще бушует в моей крови, не давая ни думать, ни ровно дышать.

Я пришел сюда с пустой тарелкой от пирожков, хотел просто сказать спасибо, может, поболтать, узнать ее чуть лучше. Она мне нравилась и это слабо сказано.

Любовь притягивала как магнит, с того самого момента, как я увидел ее на пороге с этими небесными глазами и улыбкой, от которой внутри все переворачивалось. Но когда я вошел и услышал ее разговор по телефону, увидел, как глаза блестят от непролитых слез, а голос дрожит, во мне что-то щелкнуло.

Хотел защитить ее, закрыть от всего этого дерьма, от того, кто заставлял ее так страдать. Хотел стереть боль с ее лица, сделать ее счастливой. И вместо слов я просто шагнул к ней, притянул за шею и поцеловал.

Даже не пойму как так все получилось. Все само собой, словно так и должно быть.

Ее губы были мягкими, теплыми, с легким привкусом лимонада, который она делала. Я ожидал, что она оттолкнет меня, скажет, что я сошел с ума. Но Люба ответила с таким же голодом, с такой же яростью, что была у меня.

Ее руки вцепились в мои волосы, тело прижалось к моему, и я потерял голову.

Пять месяцев без женщины, пять месяцев, когда я гнал от себя любые мысли о близости, потому что было не до того. И вот этот голод, этот пожар, что копился во мне, вырвался наружу.

Целовал жадно, покусывая губы, проникая языком, руки скользили по спине, сжимая ткань сарафана. Ткань затрещала, когда я потянул за лямки вниз, несколько пуговиц оторвалось. Они полетели на пол, звеня, как монетки, а я уже не мог остановиться.

Толкнул ее к стене, не отрываясь от губ. Спустил сарафан, обнажая ее перед собой. Грудь  полная, мягкая, с розовыми сосками, которые напряглись под моим взглядом.

Впился в них губами, лаская языком, чувствуя, как Люба выгибается, как ее стоны, хриплые и низкие, наполняют воздух. Ее пальцы в моих волосах тянули, почти до боли, но эта боль только разжигала меня.

Я задрал, руки скользнули по бедрам, пальцами подцепил край трусиков. Ткань была тонкой, почти невесомой, стянул их одним движением, чувствуя, как ее бедра дрожит от моих прикосновений.

Накрыл половые губы, Люба ахнул, а я ощутил, какая она гладкая, мокрая. Начал массировать клитор, он на пару секунд стал твердым. Я дурел, в голове стоял шум, стоны Любы только подхлестывали меня.

– Боже мой… а-а-а… Арсений… а-а-а…

Ее голос, полный желания, был как удар тока. Люба потянулась к моим джинсам, пальцы дрожали, она расстегнули ширинку, освобождая мой член, уже твердый, пульсирующий, с багровой головкой.

Я хрипел, не в силах сдержать этот звук, когда ее рука обхватила меня. Готов был кончить лишь от прикосновений. Я не мог больше ждать, сделал несколько шагов в сторону, там была комната за занавеской.

Развернул ее, прижал грудью к стене, ее ладони уперлись в деревянную поверхность, а я, задрав ее сарафан до талии, вошел одним резким движением.

– А-а-а… м-м-м…

Люба вскрикнула, ее тело содрогнулось, и я почувствовал, как она сжимает меня, как ее киска обволакивает, затягивает. Двигался быстро, жадно, сжимая руками бедра так, что, наверное, останутся синяки, но она не просила остановиться. Наоборот, ее стоны, движения, то, как она выгибалась навстречу, говорили, что она хочет этого так же сильно.

Это было остро, дико, почти по-животному.

Всхлипы Любы, мои хрипы, скрип стены под нашими движениями – все смешалось в один ритм, в один пожар. Я чувствовал, как она дрожит, как ее тело напрягается, знал, что она близко.

Я был на грани, но держался, пока не услышал ее крик. Громкий, почти отчаянный, когда она кончила, содрогаясь в моих руках. Это сломало меня.

Вцепился в ее бедра, вошел глубже, по самые яйца и кончил, чувствуя, как волна удовольствия накрывает с головой, как все тело взрывается от этого освобождения. Мы задыхались, дрожали, прижавшись друг к другу, и эти три минуты были как вечность, где не было ничего, кроме нас.

Но потом раздался голос Матвея с улицы, звонкий, беспечный:

– Мам, ты где? Я проголодался!

Люба вздрогнула, ее глаза, еще затуманенные страстью, расширились от паники. Она быстро отстранилась, поправляя сарафан, натягивая его на плечи, пытаясь привести себя в порядок.

Щеки пылали, волосы были растрепаны, и я не мог отвести взгляд. Она была такой красивой, такой желанной, что я хотел снова притянуть ее к себе, несмотря ни на что.

Но она уже выбежала из комнаты, бросив на меня короткий взгляд – смесь смущения, страха и чего-то еще, что я не успел разобрать.

И вот я стою тут, один, с дрожащими руками, с рубашкой, которую не могу застегнуть, потому что пуговицы где-то на полу, а в голове – хаос. Я все еще возбужден, черт возьми, этот голод не утих, он только разгорелся сильнее.

Хочу ее снова, хочу чувствовать ее кожу, тепло, слышать ее стоны. Пять месяцев я жил, как монах, заглушая любые желания, но Люба… она разбудила во мне что-то, что я думал, давно умерло.

Не просто желание тела – желание быть рядом, защищать, держать ее в своих руках, видеть, как она улыбается.

За тонкой занавеской доносятся голоса. Люба говорит с Матвеем, ее голос мягкий, успокаивающий, но я слышу в нем легкую дрожь, как будто она все еще не отошла от того, что между нами было.

– Матвей, иди умойся, я сейчас кашу разогрею, – говорит она, и я представляю, как она улыбается сыну, как поправляет его растрепанные волосы.

– А где Арсений? – спрашивает мальчишка, и я замираю, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Он обещал показать, как узлы вяжут!

Кашляю, пытаясь собраться. Надо выйти, сказать что-то, сделать вид, что все нормально, что я не только что перевернул ее жизнь  и свою  с ног на голову. Но тело все еще помнит ее, каждый изгиб, каждый вздох.

Сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь, и наклоняюсь, чтобы собрать пуговицы с пола. Они блестят в свете солнца, пробивающегося через окно, как маленькие напоминания о том, что я натворил.

Я не жалею. Ни о чем.

Но я знаю, что это было слишком быстро, слишком безумно. Люба – не просто женщина, которую можно взять и забыть. Она мой огонь, который я, пожарный, должен был уметь тушить, но вместо этого подбросил дров. И теперь этот огонь горит во мне, и я не знаю, как с ним справиться.

Выхожу из своего укрытия, сердце стучит, как молот, но я заставляю себя шагнуть вперед. Надо поговорить с ней, сказать, что это не просто порыв, что я хочу быть рядом, что я готов чинить не только заборы, но и все, что в ее жизни сломано.

Но когда я вижу ее, стоящую у стола, с Матвеем, который что-то весело рассказывает, я замираю. Она ловит мой взгляд, щеки снова вспыхивают, а в глазах, тот же огонь, что был три минуты назад.

– Арсений, – говорит тихо, но в этом слове столько всего: смущение, желание, страх. – Ты… останешься на чай?

Киваю, не доверяя своему голосу. Матвей смотрит на меня с любопытством, от которого я смущаюсь, малой чуть не застукал нас. Повисает долгая пауза, но в дом врывается Грей, громко лает, и тут я вспоминаю, что поставил вариться картошку и вода наверно уже выкипела.

– Извини, у меня ЧП,– выбегаю из дома Любы, понимая, что снова веду себя как мальчишка.