Глава 8 Арсений

Вечер опустился на дачный поселок, тяжелый и густой, как мед. Воздух за окнами бани дрожит от жары, а внутри – пар, горячий, влажный, обволакивает кожу.

Тесная парная, пахнет еловыми вениками, их терпкий аромат смешивается с запахом раскаленного дерева и чего-то первобытного, животного. Окна запотели, и сквозь мутное стекло не видно ничего.

Только мы, я и Люба, в этом жарком коконе, где время будто остановилось. Матвей давно спит в доме, его велосипед стоит у крыльца, а мы здесь, в этой бане, где каждый вдох пропитан желанием.

Сижу на деревянной лавке, горячей, почти обжигающей, но это ничто по сравнению с тем, как горит мое тело. Люба на мне, ее бедра обхватывают мои, ее кожа, влажная от пота, скользит по моей.

Она двигается медленно, размеренно, так, как хочет, задавая ритм, который сводит меня с ума. Ее пальцы впиваются в плечи, ногти оставляют следы, а я смотрю на нее, не в силах отвести взгляд. Она красива – не просто красива, а до рези в глазах, до боли в груди.

Светлые волосы, влажные от пара, прилипли к шее, к вискам, а глаза полны такой страсти, что я тону в них. Грудь колышется в такт движениям, полная, с темными сосками, которые я только что ласкал. Я чувствую, как мой член, глубоко в ней, пульсирует от каждого ее толчка.

Сегодня все было как в лихорадке. Вернулся к ней после того, как сбежал, пробормотав что-то про сгоревшую картошку – ерунда, конечно, картошка была последним, о чем я думал.

Вернулся, потому что не мог не вернуться. Рассеянное лицо Любы, с каплей крови на пальце, с глазами, полными смятения, – я не выдержал. Хотел говорить, объяснять, но вместо этого снова притянул ее к себе, впился в губы, и все началось заново.

В спальне мы сорвали друг с друга одежду, мы торопились, гнались за чем-то, чего боялись не успеть. Руками скользил по ее коже, сжимали ягодицы, а она стонала, царапая спину, выгибаясь подо мной.

Опустился между ее ног, провел языком по раскрытой промежности, почувствовал солоноватый привкус – смесь ее влаги и моей спермы, что осталась с нашего первого раза. Это было одуряюще, как наркотик.

Я засасывал ее, дразнил, пока она не закричала, не сжала мои волосы, а ее бедра не задрожали. Она кончила, заливая мой рот своей сладостью, и я, не в силах больше ждать, вошел в нее.

Хотел быть нежным, медленным, но голод, копившийся месяцами, брал верх. Пять месяцев без женщины, пять месяцев, когда я заглушал себя работой, виной, одиночеством, – и вот я был диким, ненасытным, как подросток.

Мы не говорили – только хрипы, стоны, ее крики, мои рыки. Мы были как звери, изголодавшиеся, жадные, не способные остановиться.

Она кончила еще дважды, пока я брал ее, пока мои пальцы находили ее самые чувствительные точки, пока я целовал ее шею, кусал мочку уха. Мы выдохлись, наконец, рухнули на кровать, задыхаясь, потные, но все еще прижимаясь друг к другу, как будто боялись, что это исчезнет.

Потом, за ужином, мы наконец-то заговорили – о ерунде, о погоде, о том, как Матвей чуть не свалился с велосипеда, о том, как Грей перекопал уже соседский огород. Но в каждом слове, в каждом взгляде была эта искра, это напряжение, которое не отпускало. И когда она предложила пойти в баню, я знал, что там все будет иначе – не торопливо, не в спешке, а так, как должно быть.

Теперь она здесь, на мне, в этой парной, где жар обжигает легкие, а ее движения обжигают меня. Ласкаю грудь, сжимая пальцами соски, оттягивая их, и она стонет, запрокидывая голову.

Пот стекает по шее, по ложбинке между грудей, и я ловлю эти капли языком, чувствуя соленый вкус кожи. Ее бедра движутся, то ускоряясь, то замедляясь, и каждый ее толчок отдается во мне, как удар молнии. Мои яйца тяжелые, полные, готовые снова излиться в нее, но я держусь, хочу растянуть это, хочу насладиться ею.

– Люба… теперь ты мучаешь меня, – хриплю, мой голос тонет в пару. Она смотрит на меня, глаза полузакрыты, ресницы дрожат, и я вижу в них все – желание, уязвимость, страсть.

Она наклоняется, мы целуемся, медленно, глубоко, наши языки сплетаются, а ее движения не останавливаются. Чувствую, как она сжимает меня внутри, как ее мышцы обхватывают мой член, и это почти невыносимо.

Ранее, в спальне, я исследовал каждый дюйм ее тела. Я целовал ее плечи, ключицы, задерживался на груди. Я дразнил соски языком, слегка прикусывал, пока она не начинала стонать громче, пока ее ногти не впивались в мою спину.

Пальцы скользили по ее телу, по изгибу талии, по округлости бедер, и я не мог насытиться – ее кожа была как шелк, теплая, живая. Накрыл клитор, массировал его, чувствуя, как она становится все влажнее, как ее тело дрожит под моими руками.

А потом, когда я взял ее сзади, прижав к кровати, подушечками пальца массировал тугое колечко ануса, осторожно, слегка проникая в него. Она ахнула, тело напряглось, а потом она взорвалась – крик, дрожь, оргазм, который сотряс ее так сильно, что я едва не кончил от одного этого вида.

Теперь, в бане, все иначе. Здесь нет спешки, нет этой гонки. Она движется так, будто хочет запомнить каждый момент, будто хочет, чтобы это длилось вечно. Я ласкаю ее грудь, пальцы сжимают ее соски, и она выгибается.

Стоны Любы становятся громче, почти криками. Ее кожа блестит от пота, и я не могу отвести взгляд – она как богиня, дикая, чувственная… моя. Провожу руками по ее бедрам, сжимаю их, направляя ее движения, и она отвечает, ускоряя ритм, но все еще контролируя его, все еще ведя меня за собой.

– Арсений… боже мой… а-а-а…

Шепчет, в голосе столько всего – желание, мольба, нежность. Я чувствую, как она близко, как ее тело напрягается, как внутренние мышцы сжимают меня сильнее.

Мои руки находят ее клитор, я ласкаю его, чувствуя, как она дрожит, как ее дыхание становится рваным. Она кончает, крик разрывает тишину парной, ее тело содрогается, сжимая меня так сильно, что я не выдерживаю.

Моя сперма вырывается в нее, горячая, обильная, и я рычу, прижимая ее к себе, чувствуя, как волна удовольствия накрывает нас обоих. Мы дрожим, задыхаемся, наши тела сплетены, и пар вокруг нас кажется частью этого огня, который мы разожгли.

Люба оседает на меня, ее голова падает на мое плечо, и я чувствую, дыхание щекочет шею. Обнимаю, глажу по спине, по влажной коже, и я не хочу отпускать.

Я хочу остаться здесь, в этой бане, в этом жаре, с ней, навсегда.

Люба поднимает голову, смотрит, в ее глазах – та же буря, что бушует во мне. Мы не говорим, но слова и не нужны. Мы оба знаем, что это не просто страсть, не просто голод. Это что-то большее, что-то, что пугает и манит одновременно.