Глава 9 Любовь

Пятница вечер.

Воздух на даче пропитан нагретой солнцем травы и легким ароматом березовых дров, которые Арсений сложил у бани. Прошло пять дней с того первого раза, когда он прижал меня к стене в кухне, и с тех пор мы как школьники, не способные оторваться друг от друга.

Каждую ночь он прокрадывается в мою спальню, его шаги тихие, но я уже знаю их, чувствую его приближение еще до того, как он касается меня. Мы занимаемся любовью до рассвета, наши тела сплетаются, потные, жадные, и я теряю счет времени, теряю себя в его руках.

А если он остается у себя, я не выдерживаю, в тонкой сорочке, едва прикрывающую бедра, набросив шаль на плечи, иду к нему через темный участок и оставленную словно специально щель в отремонтированном заборе. Забираюсь в его кровать, и он встречает меня с таким голодом в глазах, что я растворяюсь в нем, забывая обо всем.

Такого со мной не было никогда. Даже с Олегом, моим бывшим, все было иначе. Он ухаживал за мной в начале, дарил цветы, говорил красивые слова, но в постели…

Господи, это была рутина, скучная, как стирка белья. Он называл меня фригидной, говорил, что я не умею чувствовать, не умею отдаваться. И я верила ему, дура, думала, что со мной что-то не так.

Но Арсений… Он разбудил во мне что-то, о чем я даже не подозревала. Его прикосновения, губы, пальцы, которые знают, где нажать, где задержаться, чтобы я задыхалась от удовольствия.

То, что раньше казалось мне грязным, запретным – его шлепки по моим бедрам, легкие укусы, которые оставляют следы на коже, пальцы, дразнящие попку, пока он берет меня сзади, – теперь это как наркотик, от которого я не могу отказаться.

Он нежен, иногда до дрожи, но в порывах страсти становится настойчивым, почти властным, и я тону в этом, позволяю ему все, чего он хочет. И каждый раз я кончаю, снова и снова, пока не теряю голос, пока не превращаюсь в дрожащий комок наслаждения.

Господи, как бы сложилась моя жизнь, если бы я не застукала Олега с его секретаршей?

Если бы я не подала на развод, не уехала сюда, в бабушкин домик, не встретила Арсения? Я была бы серой, скучной, полной боли и обид, запертой в клетке его слов, его измен.

А сейчас… Сейчас я живая.

Мое тело поет, мое сердце поет, и я счастлива.

Счастлива так, как не была никогда. Арсений не просто мужчина, он – как ветер, который ворвался в мою жизнь и сдул всю пыль, все сомнения. Я доверяю ему даже Матвея. Сегодня они вместе чинили лодку, и я видела, как мой сын смеется, как Арсений терпеливо объясняет ему, как держать молоток, как завязывать узлы.

Они сейчас плавают по озеру, и я не боюсь, знаю, что с Арсением Матвей в безопасности. А вечером он обещал растопить баню, и от одной мысли о том, как мы будем там, вдвоем, в этом жарком, влажном коконе, мое тело уже трепещет.

Грудь наливается, соски твердеют, внизу живота тянет, и я чувствую, как становлюсь влажной, как мое сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно даже за окном.

Но моим планам не суждено сбыться.

Нарезаю помидоры для салата, когда слышу знакомый шум мотора. Верочка. Ее старенький «Фольксваген» подъезжает к дому, и через минуту она уже врывается в дверь, как ураган, с огромным пакетом конфет в одной руке и бутылкой домашнего вина в другой.

Ее рыжие кудри подпрыгивают, браслеты звенят, а глаза блестят так, будто она только что выиграла в лотерею.

– Люба, моя радость! – кричит подруга, бросая пакет на стол и заключая меня в свои пахнущие ванилью объятия. – Я приехала! Соскучилась, сил нет! А где Матвей? И что у вас тут за тишина, как в монастыре? Где пирожки, где самовар, где жизнь?

Смеюсь, отстраняясь, но сердце сжимается. Верочка всегда такая, шумная, яркая, как фейерверк, но сейчас я не готова к ее вопросам и взгляду, который видит все. Она ставит бутылку на стол, начинает рыться в пакете, вытаскивая коробки с конфетами, какие-то баночки с джемом, и болтает без умолку.

– Слушай, у нас на фабрике новый технолог, Вадик, ну такой кадр! – начинает она, усаживаясь на стул и отпивая чай прямо из моей кружки, которую я только что налила. – Пришел, значит, в цех, весь из себя, в белом халате, как доктор, и начал мне рассказывать, как надо карамель варить. Я ему говорю: «Вадик, милый, я эту карамель варила, когда ты еще в песочнице куличики лепил!» А он мне: «Вера Павловна, я инновации внедряю!» Инновации! Представляешь? А сам кастрюлю с сиропом перевернул, и пол цеха в липкой патоке! Я хохотала, как ненормальная, а он стоит, красный, как его же сироп, и бормочет что-то про прогресс.

Улыбаюсь, но мысли где-то далеко. Верочка продолжает тараторить, рассказывая про какого-то курьера, который пытался флиртовать с ней прямо в лифте, но я едва слушаю. Мое тело все еще помнит Арсения, его руки, его губы, его настойчивые пальцы, которые знали, как довести меня до невероятного удовольствия.

Я думаю о том, как он шлепал меня по бедрам, как его зубы оставляли легкие следы на шее, как он дразнил меня, проникая пальцем туда, куда я никогда раньше не позволяла. И от этих мыслей я снова чувствую жар, который поднимается от живота к груди, заставляя соски напрячься под тонкой тканью сарафана.

– Люба, – голос Верочки становится тише, вздрагиваю, понимая, что она смотрит на меня. Ее глаза, хитрые, как у лисицы, изучают мое лицо, и я знаю, что она что-то заметила. – Ты чего такая… сияющая? А ну, колись, что у тебя тут происходит?

Отворачиваюсь, делая вид, что занята помидорами, но щеки уже горят. Она всегда видит меня насквозь, и сейчас я чувствую себя школьницей, которую застукали с сигаретой за углом.

– Да ничего, – бормочу я, но голос выдает меня, дрожит, как струна. – Просто… лето, жара, Матвей носится, огород…

– Огород, говоришь? – Верочка прищуривается, и ее губы расплываются в улыбке. – Люба, я тебя сто лет знаю. Ты когда так краснеешь, это не от жары и не от огурцов. Это от мужика. Ну, выкладывай! Кто он? Сосед? Тот, с собакой? Как его… Арсений? Наш прекрасный король пик.

Замираю, нож в руке дрожит, и я чуть не режу палец. Она попала в точку, как всегда. Пытаюсь собраться, придумать, что сказать, но Верочка уже наклоняется ко мне, ее глаза блестят от азарта.

– Люба, не молчи! Я же вижу! У тебя глаза, как у кошки, которая сметану слизала. И не просто слизала, а всю миску вылизала! Рассказывай, что у вас там? Он тебе цветы дарит? Или сразу в спальню тянет?

Фыркаю, но смех выходит нервный. Она права, черт возьми. Арсений не дарит цветы – он дарит мне себя, свое тело, свои руки, которые знают, как сделать так, чтобы я забыла обо всем.

И я не могу рассказать ей всего, не могу объяснить, как он берет меня, как я позволяю ему то, о чем раньше даже думать боялась. Но Верочка не отстает, она тянет меня за руку, заставляя сесть рядом.

– Ну, Люба, – говорит она, голос становится мягче, почти заговорщическим. – Я же за тебя рада. Ты заслуживаешь этого, заслуживаешь мужика, который будет тебя на руках носить. А Арсений… он ведь не просто так, да? Я по твоим глазам вижу, он тебя зажег.

Киваю, не в силах сдержать улыбку. Она права. Он зажег меня, и я горю, как факел. И пусть баня сегодня не случится, пусть Верочка заполнит весь дом своим смехом и историями, я знаю, что ночью Арсений снова придет.

Или я сама пойду к нему, в одной сорочке, с шалью на плечах, и мы снова будем любить друг друга, как будто это наш последний день на земле.