Горе

Предчувствие накрывающей с головой трагедии меня почти не обмануло. Я ошибся только с направлением, откуда придет беда. Ожидал проблем со стороны границы, но, когда, схватив автомат, забежал на крышу казармы, караульный мне доложил, что со стороны границы был неприцельный огонь в сторону заставы, но это ерунда, дали очередь на весь рожок и затаились, а вот в кишлаке творится что-то непонятное. Я обернулся и увидел, что над убогими постройками поднимается зарево. Скорее всего, пожар, только непонятно, что там может гореть. В кишлаке нет деревянных строений, и даже чтобы приготовить пищу, местные вместо дров обычно используют кизяк, а тут полыхало на полнеба. Сердце остановилось, мозг отказывался принимать информацию о том, что горит, скорее всего, «Царский дом». Я, ничего не говоря, спрыгнул с двухметровой крыши, даже не подумав, что могу переломать ноги, и понесся по ночной дороге в сторону кишлака, на разгорающийся огонь. То, что я нарушил приказ, покинул расположение части и к тому же являюсь отличной мишенью для любого противника, даже не пришло в мою, ничего не соображающую голову. Весь мозг занимала только одна мысль: что-то случилось с моими девочками. Хорошо, что старослужащий старшина, не растерялся. Как я узнал потом, он, буквально пихнув в спины, отправил вслед за мной двух срочников стоявших на воротах заставы, и сам тоже побежал следом, крикнув, чтобы на пост у ворот встали другие солдаты. Сердце оказалось право. Это горел наш дом. «Царский дом». Дом, где были мои девочки. Зульфия и Гульнара. Около разгорающегося пожара не было ни одной души. Ни один житель кишлака не вышел на улицу, не попытался спасти девочек и не помог нам тушить пожар. Да и тушить было бесполезно, воды в округе никогда не было, даже после редких дожей не оставалось ни лужицы, вся влага мгновенно впитывалась в пересохшую землю. Я понимал, что должен быть там – в огне, со своими девочками, но стоял и смотрел, как сгорает моя жизнь. Старшина, наверное, боялся, что я могу кинуться в огонь, и стоял за мной буквально в шаге, но я словно врос в землю. Стоял и смотрел. Огонь погас быстро. В каменном доме нечему было долго гореть. Я подошел к уже затихающему пожару и увидел, что поджигатели подперли входную дверь обломком от рукоятки кетменя и закидали окна бутылками с чем-то горючим. Полыхнуло все мгновенно, но и потухло, как только прогорел бензин. Зайти в дом мне не дал старшина, вцепившийся сзади за мой ремень двумя руками. Он оттаскивал меня от крыльца, догорающего «Царского дома» и охрипшим голосом что-то кричал мне в затылок. И только через некоторое время, когда ко мне вернулась способность воспринимать окружающее, я смог понять, что огонь все еще горит и старшина тащит меня в сторону заставы. До меня дошли его слова, что первыми в дом должны дойти дознаватели, а то мы вытопчем все следы, что мы уже ничего не сделаем, но «Бастион» никто еще не отменял, и то, что мы находимся здесь, в кишлаке, а не на заставе, могут истолковать как дезертирство и тогда объясняться нам всем придется в трибунале. Через несколько часов, которые я провел на крыше казармы, сидя на мешке с песком и не отрывая взгляда от кишлака, ко мне залез шатающийся от усталости старшина и доложил, что пришел приказ об отмене «Бастиона». Почти сразу после этого во двор заставы снова втянулась машины конвоя с подкреплением, так и не доехавшие до базы и получившие на полпути приказ возвращаться к нам. Вернулся и капитан Саидбеков, срочно отозванный из отпуска. Прилетел вертолёт с криминалистами и дознавателями. Зачем-то приехала старенькая черная «Волга» с каким-то местным мелким начальником. На заставе и в кишлаке стало непривычно многолюдно, только мне было не до этого никого дела. Я пошел домой. Туда, где еще вчера был мой дом. У обгоревшего, но выстоявшего в огне «Царского дома» копошились незнакомые люди в форме и в гражданке. Ко мне подошел один из них. – Старший следователь военной прокуратуры, советник юстиции Сташевич. Примите соболезнования, товарищ лейтенант. – Мне уже можно зайти домой? – Только и смог сказать я. Прокурорский молча кивнул, с тяжелым вздохом отведя глаза в сторону. Я поднялся по каменным ступеням, вдруг ставшим незнакомыми, и остановился у почти не пострадавшего от огня дверного проема. В душе было пусто. Будто из меня вынули сердце и пока напихали туда вату, заботливо приготовив место для горя, которое еще ждет свое время, спрятавшись за удивлением, за уверенностью что так не бывает, что это происходит не со мной, что я сплю и еще за тысячами причин. Через обгоревшую прихожую я зашел в маленький несуразный зал. Не знаю, что раньше находилось в этой проходной комнате, но Зульфия приспособила ее под кухню и столовую. Здесь мы ужинали по вечерам. Ели из посуды черепки, который валяются на полу. Моей жены здесь не было. Нужно идти дальше. Передо мной сильно обгоревшая, но еще висящая на петлях, открытая дверь в комнату, которую мы называли детской. Значит, мои девочки там и сейчас их вижу. Голем – кажется так называли людей из камня. Я-голем зашел в детскую. В комнате все сгорело. Пожар начался отсюда. Судя по всему, моя жена даже не успела подойти к окну, откуда залетали бутылки с зажигательной смесью. Сгоревшее тело Зульфии лежало возле того места, где стояла детская кроватка, которой с нами поделилась Капитанша. Рядом с теми угольками, что остались от Гулечки. К вечеру из райцентра приехал раздолбанный полицейский уазик с двумя унылыми служаками в измятой форме. Полицейские не подходили ко мне, но я издалека разглядел их недовольные лица. Местные сыскари прекрасно понимали, что получают очередной глухарь и максимум, что они могут – это найти следы, уходящие на сопредельную сторону. Полицейские допрашивали соседей, которые, конечно же, ничего не видели. Да и что они могли сказать? Конечно, они что-то знали, кого-то видели, но своя рубашка ближе к телу. Все понимали, что преступники поступили так вызывающе дерзко и жестоко, не только чтобы отомстить мне за потерю товара на огромную сумму. Это было сделано и для устрашения местных, чтобы они не забывали о том, кто в горах настоящий хозяин. Кто был тот мужчина, которого я просил передать Зуле, что сегодня не приду домой, и какое он имеет отношение к пожару, так и не установили. Среди опрошенных его не было, а беседовали со всеми, кроме младенцев и глубоких старцев, уже умерших в душе и не понимающих происходящее. На расспросы полицейских местные жители клялись, что не знают такого человека и вообще чужие вчера в кишлаке не заходили. Чуть активнее работали военные дознаватели. Криминалисты в оцифровке что-то фотографировали внутри обгоревшего «Царского дома». Какие-то вещи разглядывали в лупы и складывали в маленькие пластиковые пакеты. Но мне казалось, что вся эта возня была от бессилия найти что-то действительно важное, по инерции, для видимости следствия. Что они все могли сделать? Это горы. Это граница. Здесь трудно найти того, кто этого не хочет. Было и так понятно, что преступники не прячутся в горах, а просто пересекли невидимую черту, за которой их уже не достать – ушли в другую страну.