Дильшод

Ночь я снова провел на крыше казармы. Сидел на мешке с песком и смотрел перед собой. Меня никто не тревожил, только старшина один раз поднялся и оставил рядом со мной тарелку с солдатской кашей и куском хлеба. Рядом положил фляжку с водой, потом немного замялся и выставил рядом с тарелкой стакан и бутылку местной плохой водки. К еде я не притронулся. Налил стакан водки и понял, что не смогу сделать ни глотка. Я мог только сидеть и смотреть сухими невидящими глазами в ночь, разрезанную местами лучами прожекторов. Застава тоже не спала. Я слышал, как приходили и уходили патрули, менялись часовые, капитан проверял посты и распекал какого-то бойца в оружейке, а под утро повар на кухне начал греметь кастрюлями. Кроме привычного армейского шума до меня иногда доносился не менее командирский, чем у мужа, голос Фариды. Кажется, она давала указания солдатам по похоронам. Я слышал, как она подошла под крышу около того места, где я сидел, и сказала мужу, но так, чтобы услышал и я, что тела на экспертизу забирать не будут и так все ясно, а значит, утром надо будет хоронить девочек. Когда начало светать ко мне на крышу забрался капитан Саидбеков. – Пошли, лейтенант. Надо сначала сделать то, что должны, похоронить по-человечески, а потом будем горевать. И это… Сдай мне пока табельное оружие. Ничего не спросив, я молча вынул из поясной кобуры, протянул капитану свой Макаров и пошел по гулкой крыше в сторону лестницы. Капитан прав: надо попрощаться с Гулечкой и Зульфией, все остальное сейчас неважно. Солдаты ночью выдолбили в каменистой земле маленького кладбища на окраине кишлака неглубокую яму и положили рядом с зевом, требующим заполнения, два кулечка с остатками моей жизни. Я спустился в яму и бережно положил в могилу, из неровных стен которой торчали плоские камни, две сгоревшие половины своего сердца. Моих девочек по местной традиции завернули в покрывала. В душе не было никаких чувств, кроме единственного желания: тоже лечь в эту ямку, прижать к груди моих девочек и попросить засыпать нас сверху. Лежать, пока не кончится воздух, и ни о чем не думать. Если бы не был уверен, что мне не дадут это сделать, то я наверно так и поступил. Кроме меня, около могилки стояли только капитан Саидбеков и Фарида. Хоть и не положено по уставу при похоронах гражданских, солдаты дали залп в воздух. Я сам закопал могилу, аккуратно ссыпая землю с камнями. Меня сжирало чувство, что я лежу вместе с девочками и на меня с каждым движением лопаты все сильнее давит земля. Когда я аккуратно сложил самые крупные камни на могильном холмике Капитанша, бережно обняв меня за застывшие плечи, повела в расположение. После всего случившегося моя жизнь изменилась. Это может было и незаметно со стороны, но я стал другим. Люто, до тошноты, ненавидящим тех неизвестных преступников, которые заживо сожгли мою жену и дочь, а ко всему остальному миру абсолютно равнодушный. На следующий день я уже встал в строй и старался исправно тянуть лейтенантскую лямку, но все было по-другому. Капитан Саидбеков не отпускал меня от себя ни на шаг, а если ему случалось отлучиться с заставы, то рядом со мной маячил старшина. Табельный пистолет капитан мне так и не вернул, на патрулирование я больше не выходил, расположения практически не покидал и чувствовал, что задыхаюсь от переполняющей меня злости и беспомощности одновременно. Я не знал, что мне делать, чем себя занять, чтобы отпустила жгучая боль в груди. Хотелось, чтобы снова был бой, и я стрелял нескончаемыми очередями. Я видел: капитан догадывался о том, что творится у меня на душе, но он ничего не говорил, только с каждым днем все больше хмурился. Мне кажется, все на заставе понимали, что я скоро взорвусь и это плохо кончится. И вот однажды вечером капитан Саидбеков позвал меня в гости. Они с Фаридой после пожара занимали небольшой закуток в казарме, совсем как в фильме «Офицеры», огородив ковром последнюю от входа кровать. Капитанша приготовила в кухонном блоке плов, купила в кишлаке лепешки и арбуз. Капитан достал бутылку водки и, несмотря на строгий запрет спиртного, налил два стакана. Мы молча, не чокаясь, выпили. А потом говорили. Долго. О любви, ненависти, долге и даже о боге. Чуть захмелевший Капитан говорил, что все понимает, но просил меня не губить свою жизнь ненавистью. Убеждал меня, что я хороший человек, и будет неправильно, если он позволит мне сорваться с катушек. Фарида молча сидела с нами за краешком низенького столика, сколоченного из оружейных ящиков с нанесенный через трафарет маркировкой гранат. Капитанша смотрела на меня полными слез глазами, иногда подкладывала мужчинам плов и вытирала глаза краешком платка. Мы говорили всю ночь, а утром я написал рапорт о переводе. С горной заставы меня отозвали и направили на другую работу, правда, сначала я год отучился. При зачислении на курсы я чуть не завалил психологические тесты. Результаты тестов показали, что я не самый добрый человек на свете. Психолог, долго беседовала со мной и сначала даже не хотела меня пропускать. Пожилая военврач, повидавшая много всяких скорбных головой, была настроена решительно и, мне кажется, дай ей волю, меня прям с осмотра забрали бы в отделение для буйных. Но потом Мадлена Фридриховна как-то прониклась, сжалилась, что ли. В конце долгого разговора она даже погладила меня по голове и сказала: – Ты уж крепись, сынок. Я все понимаю, жизнь с тобой сурово поступила, но если ты не будешь бороться со своей яростью, то утонешь в ней. Это не просто слова. Я вижу, что рвешься к своим девочкам и думаешь, как уйти к ним, не нарушив присягу. Я права, солдат? Я безразлично промолчал. Дурачиться и изображать из себя нормального человека не было ни сил, ни желания – Я права, – утвердительно сказала Мадлена Фридриховна. – Я понимаю, что служба – это единственное, что тебя держит на этом свете. Ты считаешь, что давно умер и ищешь возможность уйти достойно, но я запрещаю тебе даже думать об этом. Я поставлю тебе «годен», но с условием, что ты раз в неделю будешь посещать меня. Мы будем пить чай и разговаривать о жизни. Согласен? Я, конечно, согласился. За год моего обучения мы сдружились, и я до сих пор навещаю эту святую женщину. Мадлена Фридриховна давно на пенсии, но каждое лето, в годовщину нашей первой встречи, я беру ее любимый торт «Наполеон», самый большой букет белых роз и приезжаю к ней на дачу. Мы подолгу пьем чай на веранде. Я рассказываю хозяйке последние новости, а старенькая Мадлена Фридриховна называет меня сынок и говорит, что все будет хорошо. Я ей верю. Если не верить, то во всем нет смысла. Теперь, к сожалению, мы встречаемся нечасто. Я редко бываю на Родине, и даже если бываю, не всегда могу вырваться к Мадлене Фридриховне. Мне не хватает разговоров с мудрой женщиной, но я месяцами, а то и годами в командировках. Подолгу живу в других странах и не могу даже позвонить домой, чтобы услышать голоса Гулечки и Зульфии.