Маргоша

Хорошо-то как в больничке, господи! Почти как в Турции отдыхаю, только моря не хватает и цокающих от восторга вечно озабоченных турков, черными блестящими глазами раздевающих меня. Турки, конечно хорошие, ребята, страстные и прям купаюсь в волнах их внимания, но слишком назойливые. Я так не люблю. Я хочу сама выбирать мужчину, а не чтобы меня выбирали. В больничке не так. Внимание от доходяг конечно же есть, но не прилипчивое, исподтишка. Лечение, как всегда у танцоров, лайтовое: никто особо не вникает, что и как лечить. Доктор просто переписал из моей карточки прошлогодние назначения. Ладно, хоть в этом году попался адекватный врач. А вот в прошлом году молодой (только после интернатуры) доктор замучил меня своим чрезмерным вниманием. Всё время приглашал куда-то: то в ординаторскую на составление развернутого анамнеза, то в процедурную на дополнительное обследование. Ну, сказал бы прямо, что ему нужно! Я бы, может, подумала, чем можно помочь молодому медицинскому дарованию. Задолбал, короче, настырный докторёнок. Пришлось мне пожаловаться заведующей и попросить поменять лечащего врача. В этом году на лечение меня направили в одно время с Наташкой. Слава богу, хоть не с Лизой, а то был бы цирк, а не больница. Лиза просто совсем безбашенная. В прошлом году она, например, докторёнка утешала после облома со мной. Запирались на час где-нибудь, а потом она приходит вся довольная и сразу в душ. Ещё меня дурочкой называла, что я упустила своё счастье. В этот раз отдыхаю от всего. Сплю, как сурок: и ночью, и в тихий час. Вовремя и много ем, взяла дополнительный платный массаж на всё тело. С Наташей болтаем постоянно: и в палате, и на процедурах. А вечером приводим себя в порядок и выползаем на променад. Так, мы называем прогулку с другими больными по больничному двору. С Наташей гулять – то ещё удовольствие. Летит, как ракета, только волосы назад. Будто собралась мировой рекорд ставить по скоростному пробегу вокруг больничного двора. После прогулки мы возвращаемся в корпус и садимся на уютный диванчик недалеко от нашей палаты. До ночи залипаем с Наташкой в телефонах, сплетничаем. В нашей палате ещё две женщины, но они постарше, с провинции, и темы для общения у нас разные. Поэтому они разговаривают в палате, а мы с Наташей подолгу сидим на диванчике в коридоре. Иногда сходим к кофе-автомату на первом этаже, возьмем по стаканчику капучино и возвращаемся на диванчик. Кавалеров, достойных внимания, в нашем отделении нет. Говорят, что есть достойные экземпляры в травматологии, но это далеко. Нужно идти в другой корпус, а не хочется. Может, потом, попозже и схожу, гляну на покалеченных, но не сломленных. Хотя сегодня был один. Заигрывал с нами мужчина из соседней палаты. Поюзанный немного, но ничего, сойдёт для болтовни. Высокий, без пуза, прикинут неплохо, вроде не совсем тупой. Познакомился сначала с Натахой, а потом весь вечер просидел с нами на диванчике, юморил. рассказывал нам столетние анекдоты как случаи из своей жизни, и явно строил глазки. Не пойму только, к кому он подкатывал – ко мне или к Наташке. Наташа сказала, что ко мне, но я думаю, что к ней. Соседа, который вчера весь вечер просидел с нами, зовут Роман, и сегодня мы ходили с ним курить. Завёл он меня куда-то в подвал под больницей – я сама в жизни дорогу туда не найду. Роман рассказал, что здесь, под землёй, находится больничный морг. И по подвалам рядом с моргом по ночам бродит призрак неудовлетворённой медсестры. Она умерла на дежурстве от недотраха, и поэтому, когда стала привидением, начала приставать к мужчинам. Роман рассказывал это тихим и зловещим шёпотом, а потом схватил меня сзади за плечо и как заорёт в ухо: – Больной! А ну, бегом на клизму! Я чуть без клизмы не обкакалась. Весело с ним. Обещал, что завтра прогуляться с ним пойдем – на улицу, за территорию больницы. Сходили с Романом на прогулку. Чудненько провели время. Прошлись по скверу, посидели на лавочке поболтали. Потом зашли в дешевенькую кафешку и заказали капучино с чизкейком. Я редко ем сладкое, но здесь не удержалась. После полезной, но пресной больничной еды всё было таким вкусным. Я даже заточила зачерствевшее пирожное и выпила кофе с пластмассовым привкусом. Вспомнила хореографическое училище, как иногда завтракала в забегаловках с парнями, с которыми только вчера познакомилась. В молодости даже шаурма казалась пищей богов, особенно после бессонной ночи в клубе и продолжения знакомства где-нибудь в общаге. Вот не боялась же ничего. С малознакомыми ребятами могла уехать на окраину города, чтобы в уличной кафешке перекусить. Попадала, конечно, несколько раз в истории, но ничего особо страшного не случалось. Ну, пару раз поимели меня не те, с кем я планировала, ну и хрен с ними. Не заразили ничем, не залетела – уже хорошо. В следующие разы уже умнее была. Сейчас я бы таких глупостей не сделала, а тогда вообще была оторвой. Всё хотела попробовать, всё испытать, за каждый хрен подержаться. Сейчас, конечно, тоже иногда делаю глупости, но очень редко и не такие опасные. С незнакомыми людьми точно никуда не поеду, я же мужа люблю. Ну, если только прям совсем красавчик молоденький попадётся. Роман нормальный мужик, только старый для меня. Был бы лет на десять моложе, я бы сама его в постель затащила. А так… Не знаю, что с ним делать. Жалко его: смотрит на меня, как алкаш на бутылку. Придётся дать ему, наверное. А лучше всего минет сделать: пять минут и все довольны. Не во всех местах он старый, надеюсь. Ничего, дело житейское, потерплю немного. Были у меня мужчины и постарше, чем Роман. Главное, чтобы продолжения не просил. Мужчины же, они простые, как пять копеек, и все меня хотят. Уже со старших классов школы всегда кто-то рядом захлёбывался слюной. Засматривались, начинали заикаться и тормозить не только одноклассники, но и учителя. Физрук, козлина, только меня и гонял. То на турнике пристроится «помогать», то на канате. Когда подросла немного, стало только хуже. Всё время чувствовала себя, как под микроскопом. Обязательно кто-нибудь пялился. Подружки мне всю жизнь завидовали и ревновали своих мужчин ко мне. До Славика я иногда встречалась с парнями и не потому, что они мне очень нравились, а чтобы все вокруг знали: у меня кто-то есть. Если видела, что парнишка нормальный, то позволяла ему ухаживать за мной, чтобы знакомые бабы не ревновали, а мужики не приставали. Я мужчинок насквозь вижу. Даже если они скрывают свои желания и делают вид, что равнодушны ко мне, я всё равно вижу: они меня хотят, аж ширинка трещит. Вообще, не понимаю, зачем смотреть на лицо, чтобы понять настроение человека. Тело говорит гораздо больше. По положению таза, плеч, шеи я могу понять, волнуется человек или нет. Возбуждён он или спокоен, как удав. Выражение лица люди контролируют. Все улыбаются, типа рады тебя видеть и не хотят затащить в постель, а за своей позой не следит почти никто. Я сразу замечаю, что некоторые люди при волнении, например, напрягают шею и поэтому дёргано двигают головой. Кажется, что у них высокомерный вид, но на самом деле это не так. Они не «нос задрали», а волнуются. Другие люди, когда волнуются, напрягают ягодицы. Отсюда, вероятно, и появилась пословица про сжатое место. Ещё есть такие, кто напрягают спину или плечи. Например, Наташка, когда злится, расправляет плечи сильнее обычного, а Роман напрягает таз и переносит вес тела на пятки. Я с первого раза замечаю особенности пластики человека и всегда вижу потом отличия в его позе. Замечаю, напряжён он или нет, естественно двигается или не так, как раньше. Обычный человек всегда волнуется, когда врёт, вот и получается, что я вижу, врёт он или нет. Для меня пластика тела – это такой же язык, как и слова. Я понимаю, что говорят мне тела посторонних людей. И хочу, чтобы другие люди понимали, что я хочу им сказать своим телом. Иногда я смотрю на мужиков и думаю: насколько красивее были бы танцы, если бы мужчины могли ещё и пенисом выражать свои чувства. Как приятно было бы смотреть парные танцы и видеть, что партнёр действительно влюблён и очень хочет свою партнёршу. А латиноамериканские танцы вообще должны заканчиваться сексом. Одежда только мешает видеть, что хотят мне сказать тела других людей, и не даёт передать всё, что я хочу донести до остальных. Будь моя воля, я бы всех сделала нудистами и заставила бы всегда ходить раздетыми. Ну, кроме старых и больных. Эти пусть ходят одетыми. Или пусть лучше вообще сидят дома и не пугают людей. Почему я должна стыдиться своего красивого тела? Пусть все видят и восторгаются. Главное, чтобы не трогали меня. Это как в музее – смотреть и восторгаться можно, а трогать нельзя. Или как в стриптизе. Мне не нравится, когда меня трогают, и я мало кому разрешаю прикасаться к себе. А вот сама я очень люблю трогать мужчин. Мне нравится прикасаться к их ягодицам, бицепсам, шее, животу, если он не висит до колен. Но больше всего я люблю держать в руках возбуждённый пенис и чувствовать, как в нём толчками пульсирует кровь. Он такой красивый, выразительный и всегда тянется ко мне, и мне от этого прямо башню сносит. Меня бросает в жар, и я не могу ни о чём думать, кроме него. У моего Славика небольшой, но аккуратненький пенис. Мне он очень нравится: и тактильно, и на вкус. Но почему я не могу узнать, какие они у других мужчин? Почему пожать руку или поцеловать щёку незнакомому мужчине можно, а потрогать и поцеловать пенис нельзя? Я считаю, что это такая же часть человека, как рука или щека, а всё остальное – жеманство и пережитки прошлого. Надеюсь, Рома меня не подведёт. Он, конечно, староват, и трахаться с ним я, наверное, не буду. Но и обижать его не хочу. Рома – милашка, и мне кажется, что у него действительно есть на что посмотреть. Есть то, что можно с удовольствием потрогать и поцеловать.