Глава 10

Два дюжих воина несли меня так, словно я была не живым грузом, а вещью. Достаточно ценной, чтобы не ронять и вести себя осторожно. Не так грубо, как из трюма, но и без особой нежности. Несли меня долго. Сначала они шли по твёрдой, утоптанной земле, потом по тропе, где ветки хлестали по ногам несущих, а под ногами хрустел хворост.

Я лежала, укутанная в плащ, и смотрела в щель между полотнищами на проплывающие над головой ветви. На фоне тёмно-синего, почти фиолетового ночного неба, усеянного холодными, незнакомыми звёздами, они казались чёрными. Воздух стал другим: густым, влажным, наполненным ароматами хвои, прелой листвы и цветущего где-то вдали папоротника. Запах свободы, или новой западни. Удивительно, но факт: тревога смешивалась с неким необъяснимым покоем.

Наконец, движение прекратилось. Я услышала скрип дерева, лязг железной щеколды, и меня внесли внутрь.

Запах ударил в ноздри густой, сложной симфонией. Пучки сухих трав, висящих под потолком. Дым очага, в котором тлели ароматные можжевеловые поленья, а может, кедровые. Воск, земля, грибы, мёд, металл и старая кожа. Все эти запахи сплетались в один аромат, который я узнала. Так пахло от вёльвы.

Хижина оказалась вполне просторной и не такой убогой, как мне представлялось. Просторное круглое помещение, с куполообразным потолком, который терялся в темноте. Стены, сложенные из толстых брёвен, аккуратно проконопачены мхом. В центре, на каменном основании, расположился открытый очаг, в котором весело плясали языки пламени.

Его мягкий призрачный свет выхватывал из полумрака детали убранства. Грубо сработанный, прочный стол, заваленный сушёными растениями, уставленный глиняными чашами и странными предметами. Полки, прогибающиеся под тяжестью берестяных коробов, свёртков и костей неведомых животных. Шкуры на полу и на стенах. В углу стояла большая деревянная кровать с матрасом, набитым, судя по запаху, свежим ароматным сеном и пахучими травами.

Под присмотром вёльвы меня аккуратно уложили на кровать. Солома мягко провалилась подо мной, а шерстяное одеяло, грубое, но чистое, приятно радовало иллюзией домашнего уюта. Что-то похожее было у бабушки там, в моей прошлой жизни. Я глубоко вдохнула запахи новой реальности и замерла, не в силах пошевелиться.

Носильщики торопливо и молча покинули дом местной ведьмы. Вёльва закрыла за ними дверь, скинула плащ, повесила на крючок в форме рога какого-то животного. Я исподволь разглядывала мою новую хозяйку, пытаясь понять, чего мне ожидать.

В простой одежде из некрашеного льна, с седыми косами, перекинутыми на грудь, с кожаным наголовником отдаленно напоминающим наш русский кокошник, целительница показалась мне вполне приятной женщиной, не злой, спокойной и уравновешенной.

Платье вёльвы украшали замысловатые узоры, значение которых яне понимала, хотя считала себя уверенным знатоком орнаментов, которыми украшали одежду разные народности. На невысокой груди женщины лежала тяжёлая фибула в виде змеи, пожирающей свой хвост.

С момента, как я оказалась в жилище, вёльва ни разу не заговорила со мной. Не задавала вопросов. Не подходила, даже не смотрела в мою сторону. Старуха двигалась без суеты от очага к полкам с посудой и обратно. Достала котелок, вернулась к открытой печке, повесила над огнем, наполнила водой из кожаного бурдюка, который стоя возле стены, бросила в чугунок несколько сушеных стеблей и корешков, из пучков, что висели над столом. И только закончив приготовления, повернулась ко мне.

Глаза женщины в свете огня казались ещё глубже, ещё загадочнее. Вёльва присела на краешек кровати, её холодные пальцы снова коснулись моего лба, потом век, щёк, горла.

— Дух боли здесь сидит, — тихо произнесла моя новая хозяйка. Длинный чуть скрученный палец легонько надавил на мой висок. «Похоже, у нее артрит», — машинально отметила я про себя.

— И здесь, — женская рука скользнула к моим рёбрам, где горели ссадины от ударов. — А страх… — прохладная ладонь нырнула под мой живот, я непроизвольно втянула его, ощутив тот самый холодный тугой узел, что сжимал все внутри с то самого момента, как я очнулась на драккаре. — Страх живёт в животе, ледянкой.

Заметив непонимание в моих глазах, вёльва пояснила:

— Ледянка — ледяная змея.

Коротко и совершенно неинформативно. Наверное, это метафора. Я очень надеялась, что вёльва имеет в виду обычный человеческий страх, а не реальную змею, которая неведомым образом оказалась в моем теле.

Хозяйка поднялась и принялась колдовать над котелком, попутно рассказывая о д у хах, от которых собиралась высвободить меня. Вёльва говорила так, будто эти «духи» — реальные существа, паразиты, которых можно выгнать из человеческого тела. И странное дело, под её прикосновениями, под звуки тихого голоса острая боль действительно начала отступать, превращаясь в тупую, фоновую ломоту.

Целительница перелила закипевшую воду из котелка в большой глиняный таз. Поставила в воду маленькую скамеечку с короткой спинкой. Бросила туда же какие-то листья, травки, лепестки неизвестных цветов. По комнате поплыл терпкий аромат с нотками сладкой горечи. Затем подняла меня с кровати, словно я совсем ничего не весила, усадила в круглое корыто.

Я покраснела от смущения, когда вёльва раздела меня и принялась осторожно омывать моё измученное тело. Женские руки, исковерканные начальной стадией болезни, к моему удивлению, оказались достаточно нежными, мягкими.

Старуха смыла с меня грязь, пот, остатки засохшей крови. Затем тщательно промыла мои волосы. Жесты её — точные и выверенные, что-то мне напомнили. Через секунду до меня дошло: целительница работала с проворством профессиональной сиделки.

Оставив меня сидеть в воде, целительница встала, сняла с полки глиняную плошку с густой, тёмной мазью с резким горьким запахом. Очень аккуратно, с удивительной для таких старых и узловатых пальцев ловкостью и бережностью, лекарка начала втирать мазь в мои ссадины и синяки.

— Рубцов не будет, — неслышно пробормотала хозяйка. Я благодарно улыбнулась, хотя до этого момента даже не думала о том, что после такой изуверской порки на спине могут остаться шрамы.

На мою разбитую губу знахарка наложила пахучую зелёную мазь, которая тут же начала холодить и снимать боль. Мои запястья, на которых остались синяки от тугих ремней, опутали мягкие компрессы из каких-то листьев. Ощущение тепла, чистоты и заботы казалось таким непривычным, настолько ошеломляющим, что из моих глаз беззвучно потекли слёзы.

Вёльва, не говоря ни слова, поставила меня на ноги, помогла переступить из таза на меховую подстилку, быстрыми мягкими движениями промокнула тело от воды. Затем так же легко подхватила на руки, как ребенка, и отнесла в кровать. Осторожно уложила на живот, стараясь не потревожить мою израненную спину. Накрыла меня какой-то прохладной и тонкой ткань, а сверху тяжёлым меховым одеялом. Потом принесла деревянную чашу с горячим отваром, пахнущим травами и мёдом.

— Пей, девочка, — велела целительница.

Разомлевшая, я с трудом воспринимала слова. Женский голос успокаивал, убаюкивал. Старуха помогла мне чуть приподняться, поднесла плошку к моим губам.

— Пей, девочка, — повторила вёльва. — Медленно. Это придаст тебе сил.

Я послушно принялась пить маленькими осторожными глотками. Напиток обжёг губы, растекся по языку сладковатой горечью мёда и трав. По телу пошла медленная тяжелая волна тягучего глубокого тепла. Эффект оказался сильнее любого современного успокоительного. Мир вокруг начал терять чёткие границы. Контуры хижины поплыли, звуки отдалились, стали приглушёнными. Непреодолимая, сладкая тяжесть сковала веки.

— Моя… бабушка… её звали… зовут Агата, — прошептала я, цепляясь за этот слабый мостик к моему прошлому.

Вёльва ничего не сказала, только погладила меня по голове. И это прикосновение показалось мне до боли знакомым, родным. Таким же утешала меня бабушка в минуты болезни или печали.

Последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в сон, — лицо вёльвы, склонившееся надо мной. Её глаза цвета осени смотрели не на меня, а сквозь меня, в какую-то далёкую невидимую точку.

— Спи, девочка, — прошептала старуха на том странном, но отчего-то понятном мне языке. — Пока твоя душа бродит между миров, я посмотрю, какие нити ей сплели норны ⦗5⦘.

⦗5⦘ Норны — в скандинавской мифологии три женщины-волшебницы, наделённые даром определять судьбы людей и богов. Их имена: Урд — «Прошлое» или «Судьба», Верданди — «Настоящее» или «Становление», Скульд — «Будущее» или «Должное».

Норны живут у священного источника Урд в Мидгарде, поливают корень мирового дерева Иггдрасиль водами этого источника и тем продлевают его существование. В сказаниях норны изображались как три женщины: одна старая и дряхлая (Урд), другая — средних лет (Верданди), третья — совсем юная (Скульд).