Глава 9

Звуки, которые издавало женское горло, лишь отдаленно напоминали пение песней в обычном человеческом понимании. Низкий, гортанный напев состоял из странных, ломаных звуков, похожих одновременно на шелест листьев, журчание подземного ручья, на скрип вековых деревьев, треск поленьев в костре. Я не понимала язык, на котором пела старуха. Но сердце и душа как будто слышали эти звуки, отзывались и подстраивались под странную мелодию. Древний инстинкт, который живет в каждом из нас, и которому мы, дети прогресса, так редко верим, подсказывал: прямо сейчас надо мной творят какую-то древнюю волшбу.

«Волшбу?» — мелькнула мысль и тут же пропала. Именно что волшбу, по-другому не скажешь. Ноты входили в меня словно острые тонкие иглы, с той лишь разницей, что я не ощущала боли. В какой-то момент мне показалось что я перестала дышать. Но нет, воздух исправно поступал в мои легкие. «Свежий воздух», — отметила краем сознания. Что показалось не менее удивительным, едва я вспомнила, где нахожусь.

А старуха все пела и пела. Её голос вибрировал в моих жилах, в костях, в зубах. Я почувствовала, как моё собственное дыхание невольно начало подстраиваться под этот ритм, замедляться, углубляться. Синхронизироваться.

Наконец, вёльва отняла ладонь от моих глаз. Я медленно подняла веки и увидела, как глаза целительницы закатились, открыв белки, мерцающие в полумраке. Жуткое зрелище. Я боялась шевельнуться, почти перестала дышать. Впрочем, как и все, кто находился в помещении. Бородач и вовсе отошел поближе к дверному проему и вжался в стену, стараясь не отсвечивать.

Старуха застыла каменным изваянием на несколько длинных мгновений, продолжая исполнять странный напев. Сильный женский голос отражался от стен, проникая в каждую клеточку моего измученного тела. Неожиданно наступила абсолютная тишина. Никто из тех, кто находился в помещении, не шевелился и не дышал.

Секунда. Две. Три…

Вдруг белк и вёльвы дрогнули, глаза стали обычными, человеческими. Но когда наши взгляды снова встретились, в старухином читалась тревога.

— Она, — прошептала старая ведьма так тихо, что я едва расслышала.

Не спрашивая и не объясняя, женщина снова прикоснулась ко мне. Теперь её рука плашмя легла на мою грудь, накрыла солнечное сплетение, прямо над бешено колотящимся сердцем. И вот странность: ладонь вёльвы, обжигающе-холодная, не леденила, а согревала.

Я чувствовала странное тепло, будто что-то внутри меня отзывалось жаром. Женщина задержала руку на моем сердце, взгляд вёльвы стал отсутствующим, словно она прислушивалась к чему-то внутри меня. Потом провела рукой вдоль моего тела, едва касаясь тряпья, которое было на мне. Прошлась по линии позвоночника. Каждое её прикосновение, лёгкое, как осенняя паутинка, отзывалось во мне странными ощущениями: то покалыванием, то волной тепла, то внезапной слабостью в мышцах. Словно старуха не раны осматривала, а настраивала невидимые струны, натянутые в самой глубине моей сути.

Наконец, вёльва отстранилась, выпрямилась во весь свой невысокий рост. Её непроницаемое лицо не выдавало ни мыслей, ни чувств. Но в уголках глаз от напряжения собрались глубокие морщины. Целительница повернулась к Асве, и её голос обрел властность.

— Опасно, — отчеканила старуха. — Очень опасно.

Оценивающий взгляд снова остановился на мне, замер, изучая. На мгновение мне показалось, что я смотрю в собственное отражение, что глаза вёльвы — это мои глаза, только гораздо старше, гораздо мудрее и опытнее. В них читалось узнавание, которое я никак не могла расшифровать. Целительница увидела что-то большее, чем просто меня, избитую рабыню. Вёльва видела нечто неподвластное человеческому разуму, и это нечто беспокоило старуху, заставляло сжимать бледные губы в тонкую нить.

Женщина отступила от моей лежанки. Теперь её взгляд скользнул по Асве, затем по другим рабыням. На лицах несчастных измученных женщин читался страх, непонимание, и глубокое неистребимое любопытство Но никто не смел из них не смел спрашивать вёльву.

Ведьма выпрямилась. Её голос, низкий и сильный, прозвучал властно, заполняя всё пространство барака.

— Эту рабыню отнесите в turf house[4] мой дом. Сейчас же.

Я вздрогнула, услышав мерзкое слово применительно ко мне. В бараке по-прежнему стояла звенящая тишина. Никто не ожидал такого приказа.

— Дух болезни не прост, — отчеканила вёльва, побуждая Асва к действию. — Дух впился в самую сердцевину души. От людей идёт, но и к людям может перекинуться. Лечить здесь, — целительница обвела выразительным взглядом грязные стены. — Бесполезно. Травы мои здесь ослабеют. Духи земли не придут в рабское жилище.

Асва открыл рот, желая что-то сказать, но старуха продолжила, не обращая на него никакого внимания:

— Эту рабыню отнесите в священную рощу. Сейчас же. Там, где воздух чист от людской скверны и помыслов, я смогу говорить с духами. Изгнать дух болезни. Или…

Целительница намеренно оборвала фразу. Это «или» повисло в воздухе более ощутимой угрозой, чем любая прямая агрессия.

— Но, госпожа вёльва… Хейдвальд… Он… — выдавил из себя Асва, бледный как снег. — Он её ждёт! Он приказал!

— Хейдвальд, — вёльва произнесла имя младшего брата конунга с холодным, неуважительным спокойствием. — Получит то, что заслуживает. Его рана глубока. Хейдвальд просит здоровья — я дам ему здоровье, потому что так хочет конунг. Эта рабыня, — ведьма кивнула в мою сторону, откровенно меня при этом игнорируя. — Моя плата. Иди и скажи Хейдвальду.

Асва вздрогнул, когда ведьма перевела на него свой ледяной взгляд.

— Никто не смеет забирать у духов священной рощи то, что принадлежит им по праву. Но если осмелиться, пусть попробует бросить вызов богам. А я посмотрю, как высшие накажут Хейдвальда за святотатство. Пусть приходит.

Тонкие бледные губы вёльвы раздвинулись в улыбке. Но, четное слово, лучше бы эта странная женщина накричала, было бы не так страшно.

Асва торопливо закивал, хотя я видела по его лицу, как сильно бородач не хочет передавать Хейдвальду слова старухи. Но тон ведьмы не оставлял места для споров. Это был даже не ультиматум. Это был закон, непреложный, как сама жизнь, который не осмелился нарушить ни один воин, включая ярла.

В бараке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием фитилей в факелах. Рабыни отмерли, начали робко переглядываться, осенять себя странными знаками. Видимо, эти жесты должны были охранить от старухи.

Бородач отдал приказ и ко мне тотчас подошли двое мужчин. Меня подняли с тюфяка бережно, почти нежно, с той мужской неловкостью, от которой сразу хочется все сделать самой. И если бы я могла идти, сама пошла бы в дом вёльвы. Но, увы, тело все еще плохо слушалось, несмотря на то, что я почти перестала ощущать боль в изуродованной спине. «Удивительно, но факт», — прислушиваясь к собственным ощущениям, отметила я.

Одна из женщин, испуганно косясь на вёльву, набросила на мои плечи грубый, но чистый шерстяной плащ, пахнущий дымом и сушёной мятой. Боль неожиданно вернулась пронзив спину, я стиснула зубы, чтобы не застонать. Приступ прошел, я же с удивлением отметила: болезненная волна словно смыла мою безысходность в которой я пребывала с момента, как упала на грязные камни нового мира. Эта боль принесла с собой призрак надежды.

Меня осторожно переместили на носики и понесли к выходу. Я встретилась с вёльвой взглядом. Испещренное морщинами лицо, по-прежнему невозмутимое, ничего не выражало. Прозрачные, словно выцветшие глаза, смотрели на меня без эмоций, но вёльва явно что-то увидела. Нечто такое, что заставило её принять решение и пойти наперекор воле младшего брата конунга.

[4] turf house — дом из торфа — так называли дома викингов с стенами и крышей из торфа. Торфяные дома обеспечивали лучшую теплоизоляцию по сравнению с деревянными или каменными зданиями, а также позволяли экономить на других строительных материалах.