Глава 8

В дверном проёме стояла она. Вёльва. Я узнала её сразу, хотя никогда не видела. От неё веяло тем самым, что я чувствовала, глядя на бабушку: древней силой и мудростью. Её фигура, закутанная в тёмный, тяжёлый плащ, казалась вырезанной из ночной тьмы. Капюшон скрывал её лицо, но я чувствовала её взгляд, внимательный, изучающий, давящий, пронизывающий, словно она видела меня насквозь, до самых потаённых уголков души.

Она вошла и воздух в прокисшем, смрадном помещении мгновенно изменился. Пахло теперь не только потом, страхом и рвотой. От женщины шёл аромат холодной хвои, мокрого мха после дождя, дыма давно погасшего костра и чего-то неуловимо-древнего, как смола, застывшая тысячелетия назад.

Рабыни, только что копошившиеся в углах, замерли, прижавшись к стенам, словно мыши при виде совы. Их лица, искажённые жизнью в неволе, выражали теперь чистейший животный страх, смешанный с благоговением. Никто не смел поднять глаз, женщины втянули головы в плечи, старались слиться со стенами. Даже Асва, этот грубый здоровяк, съёжился, его напускная бравада испарилась, как утренний туман.

Я же, несмотря на всепоглощающий страх и боль, не могла оторвать от неё взгляда. В присутствии этой странной женщины даже моя ярость — тот раскалённый шар ненависти, что клокотал в груди, — затих, остыл, превратившись в холодного, настороженного наблюдателя.

— Асва, — заговорила женщина. Её низкий голос звучал негромко, но каждое слово падало, как камень в спокойную воду, и расходился кругами абсолютной власти. — Нет предела твоей злобе. Или глупости.

— В-вёльва… — голос работорговца, всегда такой наглый и грубый, задрожал, стал тонким, почти писклявым. — Девчонка норовиста, что молодая необъезженная кобыла. Хотел её немного проучить, чтобы смирней была… Да палач, он новый, перестарался.

Бородач сделал жест рукой, будто отмахиваясь от собственного глупого решения, но в его глазах читался ужас.

Старуха медленно повернула голову в его сторону. Капюшон слегка съехал. Я увидела женский профиль: резкий, орлиный. Тонкие крылья носа, плотно сжатые сухие губы, высокие скулы. Женщина без возраста, старая и молодая одновременно. Или это просто игра света с тенями?

Вёльва не сказала больше ни слова, просто смотрела. Но этого оказалось достаточно. Асва сжался, сдулся как мячик, стремясь стать меньше, превратиться в невидимку. Бородач отступил на шаг, споткнулся о пустое ведро. Оно упало и покатилось по каменному полу. От этого грохота вздрогнули все, но никто не издал ни звука.

— Не губи, госпожа вёльва, — залепетал надсмотрщик.

В мужском голосе послышалась неприкрытая мольба.

— Исцели девчонку, Одином прошу! Что хочешь проси, все для тебя сделаю. Любую цену заплачу. Рабы? Серебро? Шкуры?

— Чем же так дорога тебе простая рабыня, у которой, как ты говоришь, лишь дурной нрав? — вопрос старухи повис в воздухе, острый как лезвие.

— Её… её пожелал себе Хейдвальд! — выпалил Асва, словно избавляясь от страшной тайны. — А ты знаешь, каков он в ярости, если ему перечат. Если она умрёт… Он с меня голову снимет, да и не только голову!

Могу поклясться, что старая ведьма все прекрасно понимала, просто издевалась над мужиком. Тонкие губы вёльвы дрогнули в едва заметной, почти жестокой усмешке, которая тут же исчезла. Но я успела заметить эту улыбку. Улыбку женщины, которая знает истинную цену страхам сильных мира сего.

Вёльва бесшумно подошла к моему тюфяку. Но я чувствовала, как она приближается. Каждое её движение отзывалось дрожью в моем теле. Каждый шаг совпадал с ударом моего сердца, заставляя дышать через раз. Старуха склонилась надо мной, и тут я увидела её лицо.

Кожа, похожая на старый, потрескавшийся пергамент. Тонкие, бескровные губы. Глубокие морщины. Как я могла подумать, что эта молодая женщина. Да она родилась в тот самый миг, когда боги придумали наш мир, судя по лицу, похожему на сморщенное яблоко.

Но глаза… Боги, эти глаза. Эти глаза не могли принадлежать древней старухе. Невероятно молодые, живые, наполненные глубиной мыслей и чувств. Цвет радужки просто завораживал. Мне показалось, я очутилась в осеннем лесу, утонула в золоте опавших листьев, в мягком зелёном мхе, в серой дымке предзимья.

В глазах вёльвы рождались и умирали целые миры, открывалась бездна мудрости, тихо плакала вековая печаль, клубилась непоколебимая воля… Было в них и еще что-то, отчего у меня перехватило дыхание. Что-то знакомое, почти родное. До боли, до слёз.

— Агата?

Имя сорвалось с моих потрескавшихся губ. Хриплый шепот нарушил тишину помещения. Я вздрогнула всем телом, не сразу сообразив, что этот скрежет вырывается из моего рта.

Агата. Отчего я назвала незнакомку именем бабушки? До этого момента я не думала о ней. Словно само вырвалось из самой глубины памяти, из того места, где хранилось вместе с теплом дачной кухни, ароматом яблочного пирога и горького кофе.

На женском лице не дрогнул ни один мускул. Но взгляд вёльвы цепко ощупал мое лицо. Женщина медленно подняла руку, и я вздрогнула, ожидая удара. Но тонкие прохладные пальцы легли мне на лоб.

Прикосновение ударило словно током, принеся с собой волну облегчения. Прохладным приливом в один миг смыло весь жар, всю лихорадочную муть. Я судорожно вздохнула. Раз, другой, пытаясь надышаться свежестью. И тут же почувствовала, как по женской руке, от кончиков пальцев и выше под грубой тканью рукава, прокатилась едва уловимая дрожь.

Не говоря ни слова, вёльва провела холодными пальцами по моему виску, по щеке, прикоснулась к шее. Затем женщина обхватили моё запястье, в том самом, где осталась глубокая ссадина от цепей. Старуха зажала рану, и я почувствовала, как по мне прокатился электрический разряд. Не больно, но пробрало до самых костей. Крупные мурашки выступили по всему телу.

Затем целительница подняла другую руку, накрыла мне глаза ладонью, касаясь запястьем моего лба. Кожа этого странного существа пахла полынью и холодной землёй. Я попыталась шевельнуться, отползти, но тело перестало повиноваться. Мир вокруг погрузился в тёмно-красную мглу.

А затем вёльва запела.