Глава 7

Тьма была неполной. Она мерцала, как догорающие угли, в ней плавали пятна то кроваво-красные, то гнилостно-зелёные. А ещё в ней были голоса. Они накладывались друг на друга, создавая невыносимую какофонию.

Глухой, раскатистый гул. Кажется, это билось моё собственное сердце, пытаясь вырваться из груди. Резкие, отрывистые звуки, взрывавшие голову, и чьи-то тяжелые шаги по каменному полу.

И шёпот. Постоянный, навязчивый шёпот, который сводил меня с ума, ни на миг не затихая.

― …не приходила, Асва, — услышала я краем сознания отрывок разговора. — Как впала в забытье, так только вёльву и звала.

Моё тело горело и пульсировало невыносимой болью в виске, в разбитой губе, в запястьях. Спина горела огнем, словно на нее постоянно лили кипяток. Лихорадочный жар разливался под кожей, заставляя зубы выбивать такт ирландского танца. Проклятый палач всё-таки от души располосовал спину.

Я чувствовала жёсткую, колючую поверхность под собой. Солома. В помещении пахло сыростью, потом, кислым молоком и рыбой. Этот запах врез а лся в сознание даже сквозь жар.

Прикусив язык, я едва не застонала от разочарования. Значит, я всё ещё здесь. В этом богом забытом месте, где я всего лишь жалкая рабыня.

― А Хейдвальда больше не звала?

Вопросы задавал всё тот же мужской голос, очень похожий на голос бородача с драккара, который доставил меня сюда.

Что ему ответили, я не услышала, только мужчина разразился отборной бранью. Ругался он цветисто, от души и ни разу не повторился. «Вот это мастерство», — восхитилась я. В своём мире я не знала никого, кто бы так мастерски и с таким вдохновением ругался.

― Ты чего стоишь, отрыжка Локки, — я услышала звук пенделя и решила пока повременить с воскрешением. Не время сейчас, ох, не время.

— Беги к вёльве, отродье тролля, и приведи её ко мне.

― Асва, она же у постели Хейдвальда, — звонкий мальчишечий голос звучал с обидой. — Никуда она не пойдёт. Конунг велел поставить брата на ноги. Вёльва погонит меня.

― Я не спрашивал у тебя, где она, я сказал: «Приведи», — судя по звуку, бедный пацан получил ещё и подзатыльник. — Сказал, ступай за старухой и приведи её, ошибка родителей. Бегом!

Шаги паренька стихли вдали. Бородач выругался ещё раз, уже тише, и тяжело опустился на какую-то скамью, отчего та жалобно скрипнула.

Кто такой Хейдвальд, я не знала. В голове был туман, а в теле слабость. Попробовала пошевелиться. Пальцы едва отреагировали на мое желание. Каждое движение отзывалось в затылке тупой пульсирующей болью. На какое-то мгновение я опять впала в забытье.

В сознание меня привели тяжёлые, шаркающие шаги. Я заставила себя замереть, умудрилась даже выровнять дыхание, делая вид, что по-прежнему в беспамятстве. Мужчина не ушёл. Он расхаживал туда-сюда, и я почти физически ощущала его раздражение, густое и липкое, как смола на бортах того самого драккара, который доставил меня сюда.

— Сдохнет ведь, глупая девка, — пробормотал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, а только досада за испорченный товар. — Столько усилий впустую. Хейдвальд за тебя с меня три шкуры спустит.

«Хейдвальд». Это имя застревало в сознании, как ириска в зубах, конфета из моего детства, такая же вязкая и до тошноты приторная. Судя по тому, с каким трепетом его упоминали, это какая-то местная «шишка». Ах да, память услужливо «подсунула» нужное воспоминание. Младший брат конунга, которому я досталась за серьёзное ранение в походе. По мне, его наказывать надо, а не награждать.

Я осторожно приоткрыла один глаз. Ровно настолько, чтобы сквозь ресницы увидеть мутные очертания комнаты. Коптящий светильник на стене едва разгонял полумрак, выхватывая из темноты коренастую фигуру. Мужчина стоял ко мне вполоборота, ковыряясь в зубах каким-то костяным обрубком. Его массивная туша, обтянутая потёртой кожей, заслоняла свет. Он шумно сопел, почёсывая пятернёй густую бороду.

Видимо, его очень заботило состояние Хейдвальда, раз он так рисковал, посылая мальчишку за вёльвой. От его немытого тела разило так, что желудок предательски сжался.

«Терпи», — приказала я себе, не зная, что ожидать от него на этот раз. Но тело решило иначе. Пересохшее горло отозвалось непроизвольным, хриплым кашлем.

Бородач мгновенно обернулся. Его маленькие заплывшие жиром глазки блеснули в неверном свете огонька, горящего в плошке. Я сжалась, ожидая удара.

Дверь в дальнем конце помещения скрипнула. Повеяло холодом и запахом прелой листвы.

***

В то же время в покоях Хейдвальда

Холодный ветер пронизывал насквозь, завывая в щелях резного крыльца конунгова дома. Под его вой неторопливо ступала она, та, которую всегда ждут. Её фигура, закутанная в плотный шерстяной плащ, бесшумно скользила в ночной тьме. Голова, покрытая глубоким капюшоном, скрывала лицо, но даже так чувствовалась сила, исходящая от этой женщины. За ней тянулся лёгкий шлейф ароматов сухих трав, мха и чего-то неуловимо-древнего, словно сама земля следовала за ней по пятам.

Воины, стоявшие у дверей, выпрямились, на их лицах отражался глубокий страх и суеверный трепет, прикрытые маской почтения. Никто не осмеливался заговорить с ней первым. Она не была жрицей или простой знахаркой. Она была той, кто говорит с мирами, кто видит нити судеб, кто вдыхает в себя мудрость предков и духов. Она была вёльва.

Старая вёльва. Говорят, что молодой её не видел даже отец конунга. Такие речи шептали женщины по углам. Воинам не пристало слушать женские сплетни. Но когда стоишь в карауле, то услышишь всякое. Так вот, бабы болтали, что старую ведьму не призывает к себе Хель, потому что нет у неё преемницы. Как только она найдёт себе замену, то уйдёт в холодное царство Хель.

Сегодня вёльва пришла к тяжелораненому. К Хейдвальду, младшему брату конунга. Тому самому, кто был ранен в последнем походе. Рана его, полученная в бою, не заживала, и жар не отступал, несмотря на все усилия. Лишь вёльва могла помочь, если духи будут милостивы.

Старуха прошла по широким коридорам, отзвук её шагов терялся в толстых шкурах, устилавших пол. Она вошла в покои Хейдвальда, где воздух был тяжёлым от запаха крови, горячки и лекарственных трав. На широком ложе под медвежьим одеялом метался могучий воин. Его лицо, обычно суровое и надменное, сейчас было искажено болью и слабостью. Конунг, мрачный и обеспокоенный, сидел у изголовья, сжимая в руке кубок с вином.

Вёльва не сказала ни слова. Она подошла к ложу, сняла с запястья мешочек и, неторопливо развязав его, извлекла несколько высушенных кореньев и пучки трав. Конунг лишь склонил голову, приветствуя целительницу, не смея тревожить её. Она начала свой ритуал. Нашёптывая древние слова, втирая мази в рану Хейдвальда, прикладывая к его горящему лбу холодные, пахнущие мятой листья. Комната наполнилась тонким звоном её амулетов и низким, почти звериным, пением.

Время текло, растворяясь в мерцающем свете свечей и дыме благовоний. Постепенно тело Хейдвальда стало меньше метаться, дыхание выровнялось. Жар, казалось, отступил. Вёльва медленно разогнулась, её лицо, показавшееся из-под капюшона, было бледным, но спокойным.

— Д у хи ответили, — тихо произнесла она, и её голос, хоть и уставший, прозвучал властно. — Жить будет. Но силы вернёт не сразу. А шрам останется. Напоминанием о том, что не всё можно взять силой.

Конунг облегчённо выдохнул, склонившись в глубоком поклоне.

Вёльва, выполнив своё предназначение, покинула покои. На выходе её поджидала ключница Хельга, мать того самого пацанёнка, которого послал за старухой вёльвой Асва. Полная, хозяйственная женщина с тяжёлой связкой ключей на поясе, она выглядела взволнованной.

— Вёльва, — почтительно, но с лёгкой дрожью в голосе произнесла Хельга, — прости, что отвлекаю тебя от важных дел…, но у нас тут…

Старуха остановилась. Её взгляд, глубокий и проницательный, вцепился в ключницу.

— Что стряслось? — тихий голос вёльвы напоминал шелест осенних листьев.

— Новая рабыня… та, что из последнего похода… Строптивая, говорят, до безумия. Она в горячке. Бредит. Да не первый день уже.

Целттельница лишь слегка кивнула, но ничего не сказала. Ей было ни к чему знать о болезнях рабов. Это была забота ключницы.

— Она… она странные вещи говорит, — продолжила Хельга, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Зовёт кого-то. Говорит: «Агата, бабуль… что делать?.. Я не понимаю…» Странно это… чужачка, а тебя знает… А потом… потом имя брата конунга, но странно на свой манер. Чудно звучит так… вроде как славой владеет… владеющий… и на имя господина похоже, а вроде и не похоже… И зовет его так жалобно и просит, просит…бормочет, что темно… и вывести просит куда-то.

При последнем имени глаза вёльвы расширились. Едва заметно, но Хельга заметила. Вёльва всегда была спокойна, словно море в безветренную погоду. Сейчас в её глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Она зовёт… меня? — шёпот вёльвы отчего-то показался ключнице громким. — И Хейдвальда?

— Да, — произнесла домоправительница и почтительно поклонилась. — Но как-то странно, не по-нашему.

Вёльва не ответила. Её взгляд ушёл в себя, словно она заглянула в бездну времени. Брови, тонкие и светлые, нахмурились. Что-то в этих словах, в этом имени, в этой пленнице отозвалось в ней странным. Сердце сжалось от тревожного предчувствия. Старая прорицательница не верила в такие случайности.

Она повернулась к Хельге.

— Отведи меня к ней. Сейчас же.