Глава 6

Меня никогда не били. Любимая, балованная дочка. А тут…

Я не знала, чего ждать, и если слёзы и выступали, то только от унижения. Два мужика тащили под руки по дороге. Ноги волочились по земле. Не собиралась я помогать палачам. Обмякнув у них на руках, я, как могла, замедляла передвижение. Но сколь веревочке не виться, всё равно совьётся…

Плеть…

В глазах потемнело, когда я увидела в руках ещё одного мужика толстую плётку, сплетённую из нескольких кожаных лент. Мне стало плохо. Голова закружилась, воздуха вдруг перестало хватать.

Мама! Мамочка! Спаси меня!

В полуобморочном состоянии меня привязали к столбу.

― Спеклась, ― презрительно молвил один из тех, кто тащил меня сюда.

― А что ты хотел, Свен, ― откликнулся другой. ― Княжна! Её-то, поди, и не били никогда. Кожа белая да нежная.

― Зачем портить такую красоту? Без рубцов всё равно не обойдётся, ― сказал тот, кого звали Свеном. ― Мог бы на хлеб да воду посадить, всё больше толку-то было.

― Не нам судить, попридержи язык, а то сами рядом станем.

Они отошли, а палач замахнулся. Плеть весело рассекла воздух, чтобы проделать то же самое с моей спиной. Жуткая, сводящая с ума боль взорвала разум. Я бы закричала, да только захлебнулась криком. Из горла вместо вопля вырвался животный стон, превратившийся в хрип.

Толпа вокруг одобрительно загудела.

― Ты гляди, княжна, а не орёт, ― провозгласил Свен, как будто я совершила подвиг.

Знал бы он, что я захожусь в крике, вот только проклятые связки отказались повиноваться.

Зажмурившись, я приготовилась к следующему удару. Горло свело судорогой, крик застрял, раздирая гортань. Третий раз оказался ещё сильнее, палач забыл приказ и охаживал меня от всей души, желая, чтобы я заорала в угоду толпе. Люди вокруг разделились. Одни выкрикивали слова поддержки в мой адрес, другие подзадоривали палача.

Я висела на верёвках, воспринимая происходящее словно со стороны. В ушах стоял звон, горло саднило, спину жгло адским огнём, перед глазами чёрная пелена. Я призывала спасительное беспамятство, но вопреки лютой боли никак не могла отключиться.

Ещё один удар и сразу же другой, тягучий, с долгой оттяжкой, словно палач решил под конец погладить мою изувеченную спину. Я вздрогнула всем телом, задохнувшись от новой волны боли, и наконец-то провалилась в благословенную темноту и беспамятство под ругань Свена:

― Пять ударов и не портить кожу! Ты ударил шесть! Раскроил спину, мерзавец.

Меня снова качало на волнах. Надо мной плыли то ли тени, то ли облака. Я наблюдала словно со стороны за собственным телом, обмякшим на верёвках возле позорного столба.

Время от времени ненадолго выныривала из спасительной темноты, хлебала густую, терзающую спину боль, и снова проваливалась в бездну. В ушах раздавался мерзкий свист плети, вопли толпы, горло саднило от крика, что так и не вырвался из меня.

― Осторожней! ― голос раздался откуда-то сверху, словно сквозь толстый слой ваты.

Я захрипела, когда кто-то развязал верёвки на моих запястьях. Забилась в чьих-то руках, но мне не позволили вырваться. Впрочем, я и бы и не смогла. После такой экзекуции единственное, на что я была способна ― только умереть. Смерть казалась мне самым лёгким способом выжить, возможностью вернуться обратно в свой родной и понятный мир. ну а что, все попаданцы через собственную гибель попадают в мир меча и магии, так в книжках пишут. Может и мне повезет вырваться из этого безумия.

― Несите её в большой дом, да осторожней! Это подарок брату конунга!

Я узнала голос Асвы, того самого бородача, который приказал меня высечь на потеху публики.

Подарок… я стала бесправным подарком. Рабыней. Игрушкой.

― Если княжна помрёт, я с тебя лично шкуру спущу! ― рявкнул кому-то мой похититель.

Я не испытала радости от того, что моего палача жестоко накажут. Мне было всё равно. Боль накатывала волнами, то уносила в прошлое, в мою прекрасную замечательно распланированную жизнь. Вот зачем я повелась на бабулины глупости и примерила кольцо? Зачем? Права была мама, что не рассказывала мне про дурацкую семейную традицию. Вышла замуж за моего папу и жила себе спокойно.

Почему меня всегда тянет заглянуть за грань? Познать неизведанное? Снять завесу с дальнего уголка памяти. И этот сон… Что, если сон, который преследует меня всю жизнь, это предсказание? Или моё прошлое?

― Сюда… осторожней, увальни! На живот клади! Куда на спину! Ты не видишь, что у неё нет спины, кровавое месиво? У-у-у-! Бестолочи! Голову ей поверни, задохнется Ты! Сюда ступай! Будешь заботиться о княжне! Спину промой… Что там ещё надобно, спроси у ключницы. Да чистой водой, дура! И тряпку чистую найди! Чтоб к утру в себя пришла! Смотри в оба! Если помрёт ― с тебя спрошу!

― Но, господин! Я не лекарка! Посудомойка я! Мне не ведомо, как госпожу лечить! ― отчаянно захныкал женский голос.

― Сказано ― спину обмой, в порядок приведи. Дальше не твоя забота. Лекарку пришлю. Смотри в оба, ―повторил знакомый мужской голос. ― Помрёт ― лично к столбу привяжу и выпорю!

Меня уложили на что-то твёрдое, на мгновение я пришла в себя. Выхватила из темноты беспамятства мужской силуэт, попыталась улыбнуться и просипела:

― Бо-ольно… Вяч… слав…

Горло саднило, видимо, я умудрилась заболеть ангиной, а теперь Слава, мой верный и преданный Вячеслав, заботится обо мне.

― Что ты сказала, девочка?

Очередная волна боли отступила, и я вполне осознанно посмотрела на мужчину, что склонился надо мной. И тут же дёрнулась, попыталась откатиться подальше от бородатого мужика. Тяжелая волосатая рука удержала меня за плечо, не позволяя перевернуться на спину. Я слабо задергалась, слёзы сами собой потекли из моих глаз. Голос совсем пропал, изо рта вырывалось только надрывное сипение. Память услужливо подсказала ― нет никакого Вячеслава. Есть Асва и Свен. Есть Веселина. И есть палач. Есть другой мир, другая реальность.

― Тихо, девочка, тихо. Тебя подлечат, ты сильная. Заживёт, и следов не останется, — голос моего похитителя стал пугающе добрым. ― Кого звала? Откуда знаешь брата конунга нашего? Отвечай, девочка! ― приказал бородач.

Хотела ответить: не знаю я никакого брата и знать не желаю, но язык меня не слушался, превратившись в неподвижное бревно. Попыталась было вытереть глаза, опухшие от слёз, но руки не повиновались. Впрочем, как и всё тело, что попеременно то горело огнём, то обжигало холодом. Вместо этого с моих губ сорвался мучительный стон, я закашлялась, почти теряя сознание от спазмов в горле.

― На вот, попей, попей, ― послышался тревожный женский голос. ― Тихо, тихо, не торопись!

Мои зубы стукнулись о край чего-то деревянного, я жадно глотнула живительную влагу, но снова закашлялась.

― Тряпку смочи, да капни, дура, ― велел мужской голос. ― Не видишь, в беспамятстве княжна.

― Я сейчас, господин, сейчас, ― испуганно залепетала женщина. ― Дай-ка я сама! ―, а это уже мне кажется.

Чашку отняли. Я попыталась возразить, но, увы, связки не сработали. Зато через мгновение мои губы увлажнились. Невидимая женщина прикоснулась к ним мокрой тряпкой. Я счастливо замычала. Язык мешал и не позволял сделать глоток, но всё равно стало чуточку легче. Попыталась благодарно улыбнуться, стараясь игнорировать пульсирующую боль, которая пронзала всё моё тело, и прохрипела:

― С… си… бо…

― Тихо, тихо! Молчи! ― забеспокоилась женщина, но её оборвал грубый голос.

― Княжна, так откуда брата конунга нашего знаешь? ― повторил Асва.

― Н…н… не… наю… ― удалось выдавить из себя, и меня снова накрыл кашель.

― Следи за ней, ― приказал Асва. Спустя минуту я услышала тяжёлые шаги, скрип двери. Затем к моим губам снова прикоснулась мокрая тряпка.

Я судорожно вздохнула, пытаясь выжать хоть каплю из ткани и смочить ободранное горло. Спину окатило огнём боли, и уже на грани сознания я прохрипела в никуда:

― Агата, за что? ― выдохнула я, проваливаясь в мягкую ласковую темноту, где не было боли, страха, пыток, унижений. Не было никакого нового мира.