Глава 5

Мои нервы сдали, и я горько зарыдала не тихими, женскими слезами, а надрывным, беззвучным плачем, который выворачивал душу наизнанку. Каждый вздох обжигал горло, словно я глотала битое стекло.

Я ненавидела этот чёртов корабль, каждую скрипучую доску, пропитанную солёной гнилью, каждый ржавый гвоздь в его гнилом брюхе, впивающийся в мою судьбу.

Ненавидела Веселину с её мокрыми от слёз глазами и дрожащими руками, которые сейчас судорожно пытались меня обнять, прижать к плечу и успокоить. А я не хотела успокаиваться. Мне нужно выплеснуть отчаянную тоску и горе, иначе мой разум не выдержит.

«Отстань! Не трогай меня!» — хотелось выкрикнуть, но вместо звука вырвался лишь сдавленный хрип. И больше всего я ненавидела прокля́тое, будь оно неладно, кольцо, которое закинуло меня в эту чёртову дыру, в этот кошмар из страха, пота и чужой боли.

К горькой, едкой ненависти прилипла, как морская тина к днищу, удушающая, вязкая жалость к себе. Я была так жалка, так ничтожна и беспомощна. Вода ледяными, липкими лужами хлюпала подо мной, пропитывая грубую ткань одежды до нитки, высасывая последнее тепло.

Холод был не снаружи, он был внутри. Он сковал каждый сустав ломотой, проник в кости, в мозг, в самое сердце, выжег оттуда всё живое, оставив лишь звенящую от ужаса пустоту и лёд, толстый, непробиваемый. Я дрожала, как в смертельной лихорадке, мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой лязгали зубы, а пальцы не слушались, коченея и скрючиваясь.

Чёртово корыто наконец-то со скрежетом и стоном причалило к берегу. Я поняла это по тому, как забегали на палубе тени и, но по новому гулу, ворвавшемуся в нашу скорбную тишину: резкий, бесшабашный смех, отрывистые, как удары топора, команды, далёкий, насмешливый крик чаек. Мир снова обрёл твердь, но это была твердь чужой, враждебной земли, пахнущей не родной землёй, а чужими порядками.

Люк над нашими головами с грохотом, от которого вздрогнули все, откинулся. В наше тёмное зловонное убежище ворвался клин ослепительного, жестокого дневного света и струя холодного, свежего воздуха. Он пах не свободой, он дразнил ею. Запахом солёной рыбы, едкого дёгтя, влажного дерева и того ветра, что гуляет где хочет, недосягаемый для тех, кто в цепях.

В проёме, заслонив этот обманчивый свет, возникло лицо. Бородатое, обветренное, как старый морской камень, с жёсткими, глубокими складками у безжалостного рта. В его глазах не было ничего человеческого ни любопытства, ни злобы, лишь расчётливый, скучающий интерес к живому товару.

― Выходите, по одному, ― прокричал он скрипучим голосом, похожим на скрежет несмазанных петель.

От страха и холода я его плохо понимала, но тело действовало само, подчиняясь стадному инстинкту. Все, кто ещё мог двигаться, покорно потянулись к свету, к тому люку, что был теперь и выходом, и вратами в новую реальность. Я, спотыкаясь, встала в очередь, чувствуя, как ноги подкашиваются. По грубой верёвочной лестнице голодные, истощённые люди, шатаясь, поднимались на свет божий, в новый день, который не сулил ничего хорошего. Судьба наша была незавидна, я это ощущала каждой клеточкой тела.

Бородач стоял наверху, его тяжёлый, оценивающий взгляд скользил по каждому пленнику. Он заглядывал в зубы, ощупывал мускулы, как у скотины, и сразу распределял по группам, по одному ему ве́домым, жестоким признакам.

Его равнодушный взгляд задерживался на женщинах чуть дольше, оценивая не силу, а иные достоинства. Я, мокрая, дрожащая, с размазанными по лицу слезами и грязью, едва держалась на ногах, цепляясь за Веселину, как утопающий за соломинку. Но когда его глаза, равнодушные и хищные, скользнули по моей грязной, жалкой фигурке, внутри всё похолодело, сжалось в тугой болезненный узел.

― Эта, ― он ткнул в мою сторону рукояткой плети. Мой взгляд упёрся в грязные пальцы с обломанными ногтями, держащие орудие власти на корабле, ― пойдёт Хейдвальду. Княжна по рождению должна принадлежать раненому в походе брату конунга. Так будет справедливо.

Он произнёс это с такой уверенностью, с таким спокойным осознанием правильности своего решения, что у меня на миг перехватило дыхание. Воины, стоявшие рядом, закивали, бормоча что-то одобрительное. Мол, верно, логично, очерёдность надо соблюдать.

Вот только я была не согласна.

Справедливо? И это они называют справедливостью? Подарить живого человека, как кубок или шкуру, в утешение за рану? Кровь ударила в виски, застучала в ушах, смывая последние остатки страха и покорности.

Я была готова драить нужники, но не на унизительную роль постельной грелки варвара. В мозгу что-то щёлкнуло, взорвавшись белым яростным светом. Я затряслась от унижения. Жалость, страх, холод сгорели дотла, выжженные чистым, неистовым пламенем ярости. Не бывать этому! Пусть лучше сразу прикончат.

— Никто не смеет меня дарить! — хриплый, надрывный вопль, полный животной ярости, вырвался из моей груди, заглушая шум на палубе и крики чаек. — Я не продажная девка! Слышишь, тварь! Ублюдок! Пёс смердящий!

Я рванулась вперёд, словно фурия, с безумной силой, которой не ожидала от своего измученного тела. Не видела ничего, кроме его бородатой физиономии. Я хотела вцепиться в его глотку, расцарапать ногтями мерзкую физиономию.

Расстояние между нами сократилось за миг. Жаль только, что до него я не добралась. Здоровенный помощник перехватил меня на лету, схватив за волосы и грубо дёрнув назад. Острая пронзительная боль обожгла кожу головы. Но я не сдалась. Извиваясь, вцепилась ему в руку зубами так, что почувствовала вкус крови во рту. Сжимала челюсти до тех пор, пока мужик не заорал от боли и не выпустил меня.

— Госпожа! Остановись! — крик Веселины казался далёким, будто звучал из-под толщи воды.

Удар! И я, шатаясь, отлетела на скользкие доски палубы, чувствуя, как горячая кровь заливает подбородок.

Мир поплыл, в глазах потемнело. Ещё один удар в живот выгнал из лёгких весь воздух. Я скрючилась в жалкий комок, прикрывая голову руками.

— Госпожа! — закричала Веселина, пытаясь пробиться ко мне, её голос был полон ужаса и боли, но служанку княжны тут же отшвырнули назад.

Меня рывком подняли, грубо выворачивая руки за спину. Сыромятный ремень, туго затянутый на запястьях, впился в кожу, почти до кости. Ещё один ремень обхватил локти, стянув их так, что плечи жалобно хрустнули. Боль была острой, отрезвляющей, возвращающей в реальность.

Больше я не рыдала. Слёзы иссякли, высохли, оставив на лице лишь солёные дорожки. Во рту стоял вкус чужой крови, горечь бессилия и холодная злоба. Дыхание короткое, прерывистое, как у загнанного зверя выравнивалось. Я выплюнула на палубу розоватую слюну и подняла голову.

Веселину, сотрясающуюся от рыданий, потащили в другую сторону, к группе женщин, которых уже грузили на телеги.

— Весе.! — хрипло вырвалось из моей груди. Глаза девчонки, полные слёз, встретились с моими. Она только горько улыбнулась, покачала головой.

Меня, извивающуюся и брыкающуюся, потащили к трапу и спустили. Ноги, привыкшие к качке, наткнувшись на неподвижную твердь, предательски подкосились. Я не просто упала. Я рухнула. Плюхнулась в липкую, холодную, вонючую жижу причала, в смесь грязи, рыбьей чешуи и нечистот. Удар о землю был не столько болезненным, сколько унизительным до глубины души. Я лежала, чувствуя, как ледяная грязь затекает под рубаху, как её смрад заполняет нос и рот. Унижение обожгло сильнее удара.

Я больше не вырывалась. Всё вдруг ушло — и ярость, и крики, и последние силы. Осталась только ледяная, тяжёлая пустота. Я медленно подняла голову и попыталась осмотреться. Смотрела на грубые, мокрые, покрытые зелёной слизью камни под своими руками. На эту чужую землю, которая теперь стала моей тюрьмой, моей могилой, моей новой, ужасающей реальностью. Вода с моего лица капала вниз, смешиваясь с грязью, и было уже не понять — то ли это слёзы, то ли просто морская соль.

— Пять ударов плетью! — рявкнул бородач, сверкнув глазами. — Да глядите, кожи не портьте! Этой неженке и в полсилы хватит, чтоб разум в голову вернулся!

Меня поволокли по шумному порту, мимо бочек с рыбой, кричащих торговцев и равнодушных, не обращающих на меня внимания воинов. Я больше не вырывалась. Я просто смотрела на грубые, мокрые камни под ногами, на свою порванную одежду, на капли крови на своих руках.

Ненависть не ушла. Она стала глубже, холоднее. Она закипела внутри с новой силой, густая и чёрная, как дёготь.

— Они за всё заплатят, — пообещала я сама себе. Пока же за свою строптивость платила лишь я.