Глава 4

Я очнулась от противного, навязчивого покачивания. Каждое движение отдавалось в желудке приступами тошноты, а подо мной, для полного ощущения погружения в ад, плюхала ледяная вода. Голова билась обо что-то твёрдое с монотонным, глухим стуком. Не то чтобы смертельно, но достаточно неприятно, чтобы вырваться из липкого забытья и инстинктивно попытаться выяснить, что, чёрт возьми, со мной происходит.Заставила себя открыть глаза, и мир сузился до полоски мокрого, гниющего дерева. Я лежала на боку, щекой прижавшись к чему-то липкому, холодному и отвратительно скользкому.

Под ладонью, вжатой в пол от ужаса, грубые, неструганые доски. Между ними зияли щели, и сквозь них с каждым креном, сочилась, а то и подсачивалась ледяная, солёная вода, тут же смешиваясь с общей грязью. Каждый новый толчок волны заставлял скрипеть и стонать всю эту деревянную громадину, а моё тело бессильно скользило по мокрому настилу, цепляясь за него локтями и коленями.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Я судорожно, всей ладонью, зажала себе рот, заглушая первый, стихийный крик. «Беду бы не накликать», — мелькнула первая мысль. Где бы я ни была, крик здесь явно был худшим из советчиков.

Как я оказалась здесь?

Голова раскалывалась на тысячу острых осколков, каждый удар сердца отдавался в висках оглушительным молотом. Во рту стоял отвратительный, металлический привкус железа, смешанный с едкой солью. Я попыталась сесть, нащупывая опору, — и тут же макушкой ударилась о что-то твёрдое и деревянное, нависшее прямо над моей головой.

Похоже на трюм корабля. Очень темно, тесно и сыро. Прогорклая духота обволакивала со всех сторон. Тусклый, почти призрачный свет пробивался лишь сквозь крохотные люки в потолке, закрытые решётками, и предательские щели между досками, казавшиеся бледными шрамами. Тошнотворный, неистребимый запах гниющей рыбы смешался с едким ароматом смолы и выделанной кожи. А ко всему этому «великолепию» добавлялась удушающая вонь мочи и застарелой рвоты.

Рассмотреть что-либо в этом полумраке было невозможно. Глаза слезились, отказываясь фокусироваться. Я попыталась сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, и тут же закашлялась сухим, надрывным кашлем, от которого саднило в горле и сводило грудную клетку.

Рядом, в этой же липкой темноте, кто-то зашевелился. Послышался тихий, болезненный стон.

— Эй ты кто? — Тихонько, почти шёпотом спросила я и ужаснулась. Мой голос не был моим. Неузнаваемо хриплый, сорванный, лишённый всех привычных интонаций. И язык… слова складывались сами, но звучали чуждо, архаично и грубо.

Вместо ответа мне был лишь сильный, захлёбывающийся кашель, как будто тот, кто кашлял, вот-вот выплюнет лёгкие. В темноте я даже не могла разобрать, кто рядом мужчина или женщина. «Неудивительно в такой сырости заработать туберкулёз», — мелькнула у меня беспомощная, отстранённая мысль. И сразу же за ней — животный, первобытный страх. Я инстинктивно рванулась прочь, отползая в сторону, насколько позволяла цепь. Помочь я ничем не могла, а заразиться запросто.

Цепь?

Пальцы наткнулись на холодное, тонкое, но невероятно крепкое звено, туго обхватившее лодыжку. Следом за ним — следующее, и следующее. Цепь уходила в темноту и была намертво прикована к массивному деревянному брусу, вмурованному в корпус корабля. Ощущение было настолько чудовищным, настолько невозможным, что разум на миг отказался его принимать.

«Ущипните меня, я сплю. Правда же, сплю?» Я ущипнула себя за руку до боли. Дотронулась до цепи снова. Это была не шутка. Это была правда! Чёрт возьми, это всё было чертовски реально!

Накатившее отчаяние было почти физическим. Слёзы хлынули сами, тихие, горькие, бессильные. Я плакала, стараясь не издавать ни звука, лишь давясь солёными каплями, стекавшими в уголки рта, смешиваясь с привкусом отчаяния.

За что? Что я такого сделала? Я сейчас должна была мерить свадебное платье! Обсуждать меню! Слушать последние наставления бабушки! А не лежать в трюме работоргового судна, прикованная цепью, как бешеная собака!

Свадьба! Я должна была выйти замуж! Это просто розыгрыш. Дурацкий, но розыгрыш. Где-то стоят скрытые камеры, и потом я буду смеяться, глядя на свой испуг. Где-то здесь спрятаны камеры, всё это постановка, исторический квест такой, извращённый!

Господи, натурально-то как!

Мысль эта, хоть и безумная, влила в жилы толику тепла, толику безумной надежды. Я почти физически ощутила, как сжавшееся сердце немного отпустило. Да, надо играть. Надо выяснить правила. Свет, пробивавшийся сквозь щели, действительно становился чуть ярче, серее. Наступало утро.

Я с трудом разглядела себя. То, что я увидела, добило остатки розовых иллюзий. На мне была не лёгкая, струящаяся юбка из тончайшей шерсти, а грубая, колючая рубаха из неотбеленного холста, тёмная от грязи и пота, пахнущая плесенью и страхом. Она болталась на мне, доходила до колен. Нижнего белья не было.

На ногах — ничего, только холодная цепь. Волосы, когда-то ухоженные и блестящие, растрепались, спутались и прилипли к лицу грязными, жёсткими прядями.

«Слишком натуральный розыгрыш», — прошептала я, с отвращением отлепляя от лица грязные пряди когда-то красивых волос. Я попыталась собрать их вместе, заплести в косу, но они были слишком длинными, слишком густыми. Таких длинных волос у меня никогда не было, и это точно был не парик. Холодный, липкий страх начал просачиваться сквозь тонкую броню моей надежды.

Рядом опять зашевелились. Я аж вздрогнула, осознав, что всё это время буквально лежала на ком-то. Я повернулась, вглядываясь в полумрак. Рядом, прижавшись к борту, сидела девушка.

Совсем молодая. Её светлые, когда-то, наверное, красивые косы, теперь были грязным снопом соломы. На ней длинная, такая же грязная рубаха, но с остатками вышивки по подолу и рукавам, печальными призраками былого уюта. Она подняла голову. И я увидела усталые глаза и глубокую, всепоглощающую покорность в них.

— Ты кто? — Второй раз я задала один и тот же вопрос.

— Трэлл, — ответила она тихо. — Нас поймали во время похода на Русь.

Так вот почему я понимаю её речь. Она русская, хоть и говорит как-то странно.

— Трэлл? — Я никак не могла вспомнить значения этого слова.

— Рабыня, — в её голосе сквозило удивление, но отвечала она с почтением. — Прости, княжна, но ты теперь тоже трэлл.

Княжна. Рабыня. Трэлл. Слова кружились в моей голове, как сухие листья, бессмысленные и пустые. «Кажется, кто-то пересмотрел исторических фильмов», — продолжала я цепляться за свою, тающую на глазах, теорию. Я уже серьёзно раздумывала, что после такого розыгрыша нам не сто́ит быть вместе.

— Я ничего не помню, — призналась я ей. Потеря памяти лучший и самый действенный способ всё узнать и не привлекая к себе излишнего внимания.

— Бедная княжна, — с состраданием произнесла девушка. Она с опаской погладила меня по руке. — Может, и к лучшему, что ты ничего не помнишь. Легче смириться будет.

В её словах была своя, страшная логика. Но если бы она знала, откуда я на самом деле… Смириться с участью рабыни для меня было в миллион раз сложнее, чем любой княжне.

— Как мы попали сюда?

— Вышли на рассвете с тобой собирать травы для мазей и забрели на стоянку варягов, — монотонно говорила девушка. — Нас и поймали.

История звучала нелепо. Дочь князя, идущая на опасный сбор трав с одной служанкой? Случайно натыкающаяся на лагерь врагов, которые без труда берут её в плен. Всё это казалось фальшивым, нелепым, но при этом давило всей тяжестью абсолютной реальности.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить накатывающую волну паники. Нужно было думать. Должна же остаться память этой княжны! Надо достучаться до неё, найти знание, навыки, что угодно! Иначе…

Иначе мне придётся туго. А то, что это не розыгрыш до меня только сейчас стало доходить.

— Что теперь с нами будет? — Тихо спросила я пустоту, но за неё мне ответила моя «коллега» по рабству:

— Продадут на торгах. Правда, я не знаю, куда они идут.

— А есть разница?

— Наверно есть, — она пожала плечами.

— Как тебя зовут-то, — спросила я её, — прости, но запамятовала имя.

— Видно это после того, как нас бросили в сюда и ты ударилась головой и затихла. Я уж подумала, что всё отошла к праотцам.

— Не дождётесь, — прошептала я.

— Звать меня Веселина, — улыбнулась она щербатым ртом. Говорящее имя, раз даже прикованная цепью смеётся.

Я машинально пощупала голову, обнаружив внушительную шишку.

— Ой, что это? — схватила меня за руку Веселина и её глаза расширились от удивления. — У тебя не было этого колечка.

На моём пальце поблёскивало серебряное тонкой ковки колечко. То самое…

То самое прокля́тое бабушкино кольцо, которое должно было проверить любовь! Оно было холодным, словно льдинка, и от него исходила тонкая, едва уловимая вибрация.

Если я перенеслась сюда с помощью кольца, то и обратно попаду с его помощью. Я снова посмотрела на руку с кольцом, сняла его дрожащим пальцами, чтобы заново надеть на другую руку. Мне показалось логичным, что если я попала, сюда надев кольцо на правую руку, то чтобы вернуться, надо надеть его на левую. Надежда была настолько сильна, что перехватило дыхание.

Я замерла с холодным металлом в кулаке, зажмурилась, мысленно умоляя все силы вселенной, и надела кольцо на палец левой руки.

Ничего не произошло. Только скрип корабля да стоны пленников.

Я открыла глаза, чтобы проверить, и увидела, как серебро на моём пальце тает. Не плавится, а именно растворяется, становится прозрачным, как дым, и исчезает без следа. Оставляя после себя лишь ледяное ощущение на коже.

Пути назад не было. Последний мост рухнул, даже не успев затрещать. Я осталась одна. В зловонии. В цепях. Навсегда.