Глава 15

Бьорн прошел в комнату и остановился в нескольких шагах от ложа, на котором возлежал бледный злой Хейдвальд. Хускарл суетился рядом, приводил в порядок сбившиеся повязки, поправлял меховое покрывало и подушки.

— Уйди, — буркнул Хейдвальд, отталкивая слугу.

— Господин, вёльва не велела вставать! — забеспокоился слуга, когда понял, что хозяин желает встать на ноги. Младший брат конунга скривился от навязчивой заботы, но не оставил попытку самостоятельно подняться.

— Уйди! — рыкнул он снова.

Служка поклонился и растворился в тенях комнаты.

Бьор спокойно шагнул к глубокому тяжелому креслу, подхватил его одной рукой, переставил к кровати, на которой лежал раненный и опустился на меховую подстилку, покрывавшую сиденье. Младший всегда предпочитал жёсткому — мягкое, что всегда удивляло старшего. Хейдвальд родился и рос воином, спал на земле, укрывался плащом, ходил в походы, не требуя никаких привилегий. Но дома всегда окружал себя роскошью.

— Брат, целительница просила тебя лежать. Так лежи и набирайся сил. Пять ночей пролетят быстро. Потерпи, брат. И силы вернутся, — с великим терпением заговорил конунг, прекрасно зная характер младшего, упрямый и резкий.

Спокойное лицо старшего брата выводило Хейдвальда из себя. Он опустился на ложе, откинулся на подушки, заботливо подставленные хускарлом под спину, и хмуро посмотрел на брата.

Спокойствие старшего родственника ударило по самолюбию Хейдвальда сильнее, чем если бы брат гневался или приказывал. Он хорошо знал это выражение и прекрасно понимал: чтобы он, Хейдвальд, сейчас ни сделал, о чем бы не напомнил, ничего не изменится. Брат конунг принял решение, дал слово старой ведьме и не переменит своего мнения.

От этой мысли по лицу Хейдвальда прокатилась судорога, зубы скрипнули.

— Ты в порядке, брат? — наклонившись вперед, с тревогой спросил Бьорн. — Позови вёльву, скажи, брату плохо, — приказал конунг хускарлу.

— Не надо, со мной все в порядке, — отчеканил Хейдвальд, и впервые с того момента, как брат вошел в помещение, посмотрел на Бьорна.

Старший брат встретил взгляд родича прямо, без вызова, с твердостью и долей печали во взоре. С минуту мужчины смотрели друг на друга, затем конунг заговорил:

— Вижу, что тебе уже донесли о моём разговоре с вёльвой, — Бьорн смотрел на младшего открыто, с едва заметной тенью вины. — Я сам хотел тебе сказать…

— Что? Что ты хотел сказать? Что какая-то ведьма управляет решениями конунга? Старая карга решает за правителя, что делать, а что нельзя? Ты себя слышишь, брат?

Тихий монотонный голос Хейдвальда звучал страшно. В комнате словно стало холоднее, верный слуга побледнел и постарался слиться с окружающими предметами. Хускарл хорошо знал, что таится за подобным спокойствием.

Бьорн молчал, давая брату высказаться.

— Ты, мой молочный брат, ближе у тебя и у меня никого не осталось… Ты позволил какой-то вёльве забрать то, что принадлежит мне по праву крови и меча?

Хейдвальд побледнел от ярости, но по-прежнему говорил спокойным тоном.

На лице Бьорна заиграли желваки, конунг помолчал, предлагая младшему высказаться до конца. Когда понял, что продолжения не будет, заговорил ровным голосом.

— Брат, ближе тебя у меня нет никого. При других обстоятельствах твоя добыча осталась бы при тебе. Вёльва не просто старая целительница. Её глазами смотрят наши боги, её ушами слушают наши духи, её руками плетутся сети наших удач, в которые приходит богатая добыча.

Хейдвальд дернулся, хотел было что-то сказать, но конунг поднял ладонь, призывая к молчанию.

— Ты сказал свое слово. Слушай теперь мое. Рабыня — преемница вёльвы. Прорицательнице было видение. Брат, боги выбрали деву из Гардарики, и потому через тебя привели на наш берег в дар вёльве. Не нам нарушать путь девы чужих земель. Дева — последний узел на нити жизни, который вёльва распутает перед тем, как покинет наш мир.

Бьорн остановился, надеясь найти в лице младшего понимание, но глаза Хейдвальда по-прежнему полыхали обидой и ярость.

— Брат, перед тем забрать от нас могучую целительницу и прорицательницу, наши боги позаботились о том, чтобы мы не остались без защиты. Вёльва передаст все свои знания этой деве других кровей, так решили боги. И мы выполним волю богов, чтобы не потерять их расположения. Брат, — настойчиво повторил Бьорн. — Я не вправе противиться воле богов. Я — конунг этих земель. Моя задача оберегать людей, давать им кров, тепло, заботу, хорошую добычу, возможность жить без болезней и страданий. Без вёльвы мы потеряем часть нашей силы и связь с богами.

Хейдвальд молчал. И это молчание сочилось презрением и недоверием к словам брата. На могучей шее молочного брата конунга вздулись жилы, опоясав плоть толстыми верёвками.

Молчание накрыло обоих братьев пологом тяжелой тишины. Хускарл Хейдвальда перестал дышать, боясь нарушить страшное безмолвие. И только бесстрашный дождь барабанил по крыше, отсчитывая секунды перед бурей. И буря грянула.

Хейдвальд рассмеялся. Хрипло, коротко, страшно.

— Ты испугался вёльвы?! — проревел младший брат. — Ты! Бьорн Кровавая Секира, сын великого Рагнара, испугался старой карги?!

Лицо Хейдвальда пошло красно-белыми пятнами, но в этот раз верный пес не кинулся к господину, чтобы подать кубок с отваром. Умный слуга еще сильнее вжался в тени.

Конунг не поддался на провокацию, спокойно глянул на взбешенного брата и повторил:

— Старая карга — прорицательница. Вёльва выражает волю богов, Хейдвальд. Не нам противиться их воле. Рабыня станет её помощницей, затем займет место вёльвы, когда целительница всему обучит деву. Смирись и выбери себе другую рабыню. Ты вернулся из Гардарики с богатой добычей. С драккара сошли много прекрасных дев. Твои воины довольны. На тебя заглядываются и наши девы из лучших семей. Может, пришла пора жениться, чтобы глупые рабыни не путали твой разум? — Бьорн помолчал и поставил точку. — Хейдвальд, какая-то рабыня не стоит нашей ссоры. Я не изменю решения.

— Ты не понимаешь, брат, — процедил Хейдвальд. — Мне. Нужна. Она. И только она. Славянка моя по праву. Ты обязан вернуть её мне.

— Одумайся, брат, — Бьорн любил младшего и не желал с ним ссориться, потому продолжил увещевать, как когда-то в детстве, когда Хей капризничал, или вредничал. — Заберём силой избранницу богов, проклятие падёт на всех нас. Боги не простят. Старая вёльва умрёт. Новой — не будет.

— А моя честь? Моя честь ничто по сравнению с проклятием? — Хейдвальд откинулся на подушки, тяжело дыша, закрыл глаза, чтобы не видеть невозмутимое лицо брата. К горлу подступила тошнота, в жилах вскипела кровь. Не от боли. От предательства того, кого он считал самым близким.

Бьорн отвернулся к окну, чтобы не видеть страдания младшего. Старший брат искренне не понимал, что такого в обычной рабыне, отчего младший брат так цепляется за игрушку, пусть и княжеских кровей? Одна рабыня против воли богов — расклад ясный. К чему тогда этот бессмысленный спор?

— Брат, прошу тебя… — Хейдвальд сделал последнюю попытку достучаться до старшего брата. Но конунг покачал головой:

— Вёльва сильнее, чем ты думаешь, Хейдвальд. Прорицательница сказала — смерть придёт за всеми нами, если я изменю нити судьбы девы чужих кровей. Я не могу рисковать всем родом, всеми людьми из-за какой-то рабыни, пусть и смазливой.

— Из-за какой-то рабыни?! — зарычал Хейдвальд.

Мужчина попытался встать, но рухнул обратно на ложе, зажав широкой ладонью рану. На повязке выступила свежая кровь.

— Брат! Мы пили молоко одной женщины! Мы поклялись друг другу в верности и преданности. Клялись горой стоять друг за друга! Мы побратались! А ты сейчас сидишь здесь и говоришь мне, что боишься слов старой ведьмы больше, чем потерять доверие и любовь своего единственного брата?!

В этот миг душа Бьорна сорвалась в пропасть.

Конунг вспомнил, как в детстве они с Хейдвальдом, еще мальчишки, делили одну деревянную миску с мясной кашей на двоих. Родительница Бьорна умерла спустя несколько месяцев после родов, мать Хейдвальда вскормила сына конунга своим молоком. Женщины рода смеялись, говорили: «Смотрите, держатся вместе, будто волчата из одного помета».

Бьорн помнил, как Хейдвальд впервые дал ему свой нож. Тот самый, с костяной рукоятью, с рунами на силу и меткость, и сказал: «У нас всё общее. И кровь, и хлеб». Как потом они, безусые мальчишки, резали этим ножом свои запястья, мешали свою кровь с землей и кровью друг друга и торжественно произносили, глядя в глаза друг другу:

« О дин, владыка павших,

Тор, защитник молний,

Слушайте мою клятву!

Я, Бьорн, беру Хейдвальда в братья по духу и оружию.

Я, Хейдвальд, беру Бьорна в братья по духу и оружию.

Пусть наши пути сольются, как реки в море,

Пусть наши щиты закроют друг друга в бою.

Если я предам — пусть лишусь я милости богов,

Пусть станет меч мой хрупким, как лёд,

Пусть имя моё забудут скальды.

Клянусь кровью, железом и священным огнём!»

Бьорн помнил, как стоял рядом, когда Хейдвальд принимал меч из рук его собственного отца, могучего конунга Рагнара Судьбознамённого. Видел, как молочный брат сдерживал дрожь в пальцах не от страха, но от гордости и немного от тяжести.

Но еще Бьорн хорошо помнил слова отца на смертном ложе: «Сын, никогда не спорь с вёльвой. Её устами говорят с нами наши боги. Вёльва — дар богов, благословение нашего рода».

А теперь Хейдвальд обвиняет его в том, что он, конунг, не поставил интересы младшего брата выше, чем жизнь людей их общего клана, их страны. Их общей страны.

— Я — конунг, — глухо произнёс Бьорн, и одним движением поднялся из недр кресла. — Я не могу позволить себе роскошь быть только твоим братом.

Хейдвальд смотрел на него с такой болью, отчаяньем и презрением, словно видел впервые. Глаза младшего брата горели диким, почти безумным огнём. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном.

— Раз так… — процедил Хейдвальд сквозь зубы. — Тогда я заберу её сам. Никакая вёльва мне не помешает.

Тяжелый взгляд конунга Бьорна Хальвдана заставил Хейдвальда склонить голову в коротком поклоне, признавая власть старшего над собой. Но младший тут же вскинул голову и с вызовом посмотрел на брата.

Бьорн холодно встретил вызывающий взгляд брата и бросил:

— Любой, кто тронет деву, принадлежащую отныне вёльве, будет объявлен вне закона, — развернулся и вышел, не прощаясь.

Хейдвальд остался один. Рана пылала огнем, но эта боль казалась пустячной по сравнению по сравнению с той, что разрывала грудь. Младший брат конунга стиснул зубы, опрокинулся на подушки и выдохнул:

— Тогда ты мне больше не брат… брат мой … — произнес молочный родич так тихо, что сам едва ли расслышал.

За окном полыхнула молния, раздался удар грома. Потоки воды яростно заколотили по крыше. Шторм продолжал бушевать, а в душе Хейдвальда тихо разгорался костёр ненависти.