Глава 20.

На десятый день вёльву позвали к больному, и она снова взяла меня с собой. Я теперь везде ходила с Агатой, чтобы люди привыкли к тому, что у целительницы появилась ученица. Я не успела переменить одежду, только схватила свою походную сумку с травами. Тарус — как называла её наставница. В нем помещалось все необходимое: травы, баночки с мазями, чистая ткань для перевязок. Я даже придумала, как переносить эти древние бинты в относительной стерильности. Сшила два мешочка — холщовый и из тонкой выделанной кожи. Тканевый прокипятила и вшила внутрь кожаного, вот внутри и хранила, крепкой перевязывая завязками горловину. До идеала далеко, но хотя бы не вперемешку с остальными вещами в сумке.

За это короткий срок я привыкла ходить с Агатой к тем, кто нуждался в целительской помощи. В самый первый раз, когда вёльва сказала: «Собирайся, со мной пойдешь», — руки и ноги заледенели от страха, несмотря на богатый практический опыт в той другой моей жизни. Но после посещения я как-то успокоилась, несмотря на шок от увиденного: с точки зрения современной медицины будущего — полная антисанитария. Для века, в котором я оказалась — целительство на вполне достойном уровне, без шарлатанства и глупостей вроде лечения ангины лягушкой.

Столкнулась я однажды с таким способом в своей практике, хотелось прибить мамашу, которая таким способом лечила своего ребенка. Видите ли, ей прабабка знахарские рецепты оставила. Вот она и нашла среди них способ избавиться от ангины. Поймала лягушку, посадила несчастную в банку с молоком, выдержала там хорошенько, а затем заставила сына выпить эту гадость. Мальчишка чуть не умер, не от молока, конечно, а от идиотизма родной мамаши. Хорошо соседка «Скорую вызвала, иначе все могло бы закончиться очень плохо.

Вёльва гоняла пациентов и в хвост и в гриву, ратовала за чистоту, за частую сменю набивки тюфяков у больных простудными заболеваниями, у раненных тоже. Требовала кипятить повязки-бинты после тщательной стирки, стерилизовала свои инструменты примитивными способами — отмачивая в крепких напитках и прокаливая над огнем.

Меня, конечно, коробило, современный медик каждый раз падал в обморок от ужаса, но после первых двух раз я приняла действительность и по мере сил и возможностей включилась в процесс, пытаясь применять не только знания из будущего, но и хоть как-то улучшить медицину, то ишь целительство, здесь и сейчас.

Всё-таки не зря шесть лет в мединституте училась, сотни часов на практики, запах антисептиков и хлорки, въевшегося в кожу, до сих пор иногда чувствую. Опять-таки повезло и с наставниками в свое время, делились многими моментами при том дефиците, который существовал в наших государственных медицинских учреждениях. Вот эти-то лайфхаки я и вспоминала с благодарностью. И применяла на практике, щедро делясь знаниями с вёльвой, как и она со мной.

Всё это вселяло веру в свои силы и в собственное неизвестное будущее. Я знала анатомию, физиологию, патанатомию и патфизиологию. Я знала, что вытворяет с организмом болезнь. Оставалось понять, как применить свои знания здесь, сейчас, в этом дымном доме, где вместо диагностического оборудования — проницательные взгляды соседей и тяжёлый запах пота, страха и частенько крови.

В этот раз больной оказалась ключница Хельга. Женщина лежала в тёмном, душном помещении, под тёплыми шкурами. Но под накидками дородное тело била крупная дрожь, лоб покрылся испариной, глаза лихорадочно. Воздух — густой, тяжёлый — пропах болезнью, кислым потом и затхлостью.

Когда мы вошли, ключницу скрутил ужасный приступ кашля. Сухой, лающий, от которого содрогалось не только женское тело, но даже кровать тряслась, как мне показалось. Женщина не могла прокашляться, не могла отдышаться.

— Надо разжижать мокроту, — прошептала я на ухо вёльве, автоматически переводя симптомы на медицинский язык: «бронхит, вероятно, бактериальной этиологии, застой в нижних отделах, риск пневмонии».

― Чего шепчешь? ― разозлилась старуха. ― Молодой вёльве не пристало шептать, как сплетницам на посиделках. Привыкай говорить громко, уверено, если знаешь, что сказать. Или вовсе молчи.

Я замерла, опустила глаза, чувствуя, как щеки опалило жаром. Тишина в комнате стала практически осязаемой, тяжесть легла на мои плечи. Только хрипы больной и приступы кашля разрушали молчание. Я поежилась от взглядов людей, что смотрели на меня. Дюжий молодец с широким, добродушным лицом, который, если судить по поясу с ножнами, служил дружинником, неловко кашлянул и басовитым шепотом поинтересовался:

— Она… не умрёт? — в голосе парня звучала не только забота и надежда, но и страх. Страх перед неизбежностью, которая может оказаться сильнее силы, что переступила порог их дома.

— Молодая вёльва осмотрит Хельгу и всё скажет, — вёльва зыркнула на молодца, мужчина торопливо отодвинулся, освобождая путь к ложу больной.

Целительница кинула взгляд и на меня. В её взоре я приметила поддержку, даже подначку: мол, покажи, чему я тебя научила, примени знания и мои и свои, общие.

— Покажи, доченька, на что ты способна.

Парень с удивлением на меня глянул, услышав «доченька» из уст вёльвы, но промолчал, ничего не спросил.

Я глубоко вздохнула, сделала шаг вперёд. Отчего-то руки покрылись мурашками, как в мой самый первый раз, когда я подошла к пациенту самостоятельно, без поддержки старшего коллеги. «Пять… четыре… три… два… один», — отсчитала я про себя, улыбнулась профессиональной улыбкой — уверенно-успокаивающей и приступила к осмотру. Мой внутренний врач взял верх над смущённой девчонкой, вес-таки опыт никуда не делся, несмотря на смену эпохи обстановки.

Я подошла к ложу, склонилась над женщиной, откинула тяжелые меховые покрывала, распахнула ворот нательной рубахи и приложила ухо к груди Хельги. Примитивный способ, но я пока не придумала, чем заменить стетоскоп. Точнее, я знала, чем пользовались врачи в девятнадцатом веке, но подходящего материала и мастера, который сумел бы воплотить мою задумку в жизнь, пока не встретила.

В груди Хельги все клокотало, хрипело, свистело и шипело. Хрипы, грубые, влажные, с характерным «бульканьем» в нижних отделах, можно было расслышать и без стетоскопа. Я коснулась женского лба. Раскалённый, хоть яичницу жарь.

— Давно её лихорадит? — уточнила у домашних, не поворачивая головы. Мои пальцы продолжали исследовать грудную клетку.

— Да уж третий день пошел, — растерянно ответила седая женщина у печи.

— Почему за нами не послали? — фраза прозвучала резче, чем я хотела. Я кинула короткий взгляд на собеседницу.

— Так Хельга не позволила, — вздохнула старуха и пожала плечами. — Сказала, отлежится. Не в первый раз-то. Лежать Хельге не с руки, за хозяйством пригляд нужен. И за своим, и за конунга. Оставить-то не на кого.

Я медленно выпрямилась и окидывая больную взглядом. Искажённое болью лицо Хельги, в испарине, с лихорадочным румянцем, с запавшими глазами, обострившимися скулами, сжатыми в кулак пальцами Внутри у меня что-то щелкнуло. Профессиональное сострадание куда-то отступило, зато накатила чистая незамутненная ярость. Три дня. Три долгих долбанных дня эта женщина корчилась от боли, но даже не думала позвать целительницу, потому что думала о хозяйстве конунга! Чтоб ему пусто было! Так запугать человека!

Какая разница, какой век на дворе, если для женщин практически ничего не меняется? Сначала муж, дети, хозяйство, и только потом — сама у себя, на последнем месте. И то если хватит сил, времени и желания.

Я вспомнила лекцию по инфекционным болезням, на которой профессор привел нам пример глупого самопожертвования. «Идиотский героизм» — иначе я его и не называла. Мать троих детей, один из которых грудничок, укусил клещ на выгоне коров. Женщина отказалась от госпитализации. Аргумент просто убийственный, до сих пор его помню: «Коров некому будет доить».

И ведь права оказалась: коров некому стало доить, потому что хозяйка умерла. Да, здесь ситуация легче, но последствия могут оказаться самыми плачевными. Особенно если бронхит перейдет в пневмонию, а такое без лечения вполне возможно. И некому тогда будет приглядывать за хозяйством конунга.

Впрочем, свято место пусто не бывает, уверена, этот неведомый мне правитель быстренько приставит кого-нибудь к делу, а про несчастную Хельгу сразу позабудет. Подумаешь, какая-то баба померла. Этих баб у него целый рабский барак, да жены викингов еще нарожают. Я еще не видела местного правителя. Но уж ненавидела от всей души.