Глава 22

— Я уверена в каждом компоненте, — отчетливо проговорила я, старательно контролируя голос чтобы он нечаянно не дрогнул. — Душица и тимьян убивают бактерии в лёгких, малина и бузина сбивают жар и выводят токсины. Тюлений жир согревает изнутри, помогает вывести мокроту.

Аромат трав из моего мешочка, кислый запах пота и страха, наполнивший комнату, аура надменности, силы и власти, волнами исходившая от мужчины напротив, вес это вызывало во мне легкую дрожь. Но я знала: нельзя показывать свой страх никому. Тем более такому, как этот мужчина. Такому только дай повод, сожрет и не заметит. Инстинкт мигал красными лампами, предупреждая об опасности. Да я и сама сложила два и два, наблюдая за реакцией людей вокруг.

— Так что да, господин Хейдвальд. Я уверена в своей лечение, — твердо объявила я, присовокупив к слову «господин» имя мужчины. Мне казалось, так я обозначу свои границы и несколько сравняю наши социальные позиции. Я не рабыня, чтобы падать на колени и лепетать, дрожа от страха: «Да, господин, конечно, господин». Я — вёльва! Ученица и наследница целительницы Агаты. Эти слова повторяла про себя как мантру, чтобы изгнать противную дрожь из души.

Хейдвальд молча и долго смотрел на меня. Я стояла и представляла мужчину в коротком платье в яркий горох, чтобы не бояться. Этому приему научил нас психолог. Нелепый человек не вызывает чувства страха. Но с Хейдвальдом прием работал сабо, хотя я очень старалась. Просто платье не налезало на плечи этого мужчины, раздутые непомерной гордыней и осознание собственной власти. Я чуть не хихикнула вслух, когда метод сработал. Но в последний момент удержала серьезное выражение на лице. Правда успела заметить смех в глазах вёльвы, прежде чем целительница прикрыла веки.

Хейдвальд нахмурился, явно почувствовав что-то не то, но уловить не сумел. Тишина сделалась еще плотнее, гуще и тяжелее. В комнате слышалось только отчетливое хриплое дыхание Хельги, боязливые шорохи, что случайно издавали домашние, да потрескивание хвороста в очаге.

Наконец Хейдвальд кивнул, все-так же не сводя с меня глаз. кивок получился словно через силу. Словно родственник конунг не верил ни одному моему слову, но вынужден принят к сведению неприятный и непроверенный факт.

— Хорошо, — мужчина повернулся к дружиннику. — Ты слышал. Исполнять все точно. Ты, — палец указал на бойкую молодуху, женщина вздрогнула, подняла на гостя испуганный взгляд. — Следи, чтобы снадобье давали вовремя. Каждую ложку. Станет хуже — доложите лично и быстро.

Хейдвальд резко развернулся и покинул помещение так же внезапно, как и появился в доме. Дверь за мужчиной закрылась с глухим стуком. На несколько секунд тишина сгустилась еще больше, люди в комнате затаили дыхание ожидая неожиданного возвращения. Но резкий сухой кашель Хельги разорвал сковавшее всех напряжение. Мы все облегченно шумно выдохнули. И даже дружинник, муж Хельги, как-то обмяк, словно из него выпустили пар и вынули из позвоночника стальную палку. Воин взглянул на меня иначе, с уважением и надеждой.

Вёльва повернулась ко мне, коротко улыбнулась. Её пальцы, твёрдые, как корни, быстро сжали мою руку чуть выше запястья. Не больно, но крепко. Я бы даже сказала одобряюще что ли.

— Ты не боялась, — благосклонно произнесла названная матушка так тихо, чтобы слышала только я.

— Боялась, — сдавленным шепотом честно призналась я. — Но знала: перед этим человеком нельзя показывать слабость.

Вёльва кивнула, подтверждая мои мысли, отпустила руку и прикоснулась к моей щеки. Ладонь её, шершавой, но тёплой, принесла с собой успокоение.

— Ты поступила правильно, дочка. Как вёльве и д о лжно себя держать. Никто не вправе диктовать нам, что делать, кроме богов. Хейдвальд забывается. Никогда не мог контролировать себя. Жадный до всего.

Я кивнула, чувствуя, как расслабляется тело. Этот разговор не для этого места, не для этого момента. Главное сказано. Мы обе не сговариваясь, подошли к ложу несчастной Хельги и вернулись к заботам о больной домоправительнице.

Муж Хельги, прикрикнул на домашних, и все семейство занялось важными делами. Молодуха слушала инструкции, как поить Хельгу, училась как правильно заваривать отвар, сколько и чего отмерять и в какой последовательности засыпать в кружку. Хозяин дома деловито суетился возле очага, готовя барсучий жир. Женщина в возрасте, кажется соседка, тенью выскользнула из дома. И только сын Хельги смотрел на нас с любопытством.

Мы вышли от Хельги, когда солнце уже клонилось к закату. Прохладный вечерний воздух приято освежил разгоряченное лицо, выгоняя запах болезни, пота и тюленьего жира. Приятно пахло влажной землёй, летними травами, дымом из очагов. Деревня жила своей жизнью. Слышался смех детей, строгие покрикивания матерей, в воздухе разливался аромат рыбной похлебки и лепешек, хозяйки готовили вечернюю трапезу. Где-то лаяли собаки, стучал топор, кто-то ругался, а кто-то пел протяжную заунывную песню. Обычная жизнь во всей своей красе. Я шагала рядом с вёльвой к дому целительницы, когда странная мысль посетила меня: именно здесь, среди этих грубых домов, чужих непонятных людей, я начинала понимать, что такое покой.

Ноги плохо меня слушались, дрожали от напряжения. Адреналин отступал, начинался откат. В голове и то и дело мелькали вспышки-воспоминания того, что произошло в доме Хельги. Тяжелый взгляд Хейвальда, его темная сила и пристальное внимание пугали меня. Да, я сумела противостоять ему, держалась с достоинством, не показала страха, не позволила себя запугать, не опустила послушно глаз. И это наполняло моё сердце ликованием.

Но я чувствовала: тот мужчина еще принесёт в мою жизнь хаос и разрушения. Если правда то, что долетало до моего слуха из обрывков разговоров, когда люди думали что я не слышу, Хейдвальд так просто не отступится. Этот мужчина предпримет все, лишь бы вернуть себе любимую игрушку, то бишь, меня. Уж не знаю, чем я ему так приглянулась, что мужика так на мне переклинило, точнее на княжне. Но факт остается фактом — надо постараться как можно меньше показываться ему на глаза. Как говорила бабуля: с глаз долой, из сердца вон. Хорошо бы это действительно оказалось так.

Так, в молчании, думая каждая о своем, мы и шли к нашему теперь уже общему дому.

Вёльва шла впереди, опираясь на свой посох и молчала, не мешая мне приходить в себя и думать. Я уже научилась различать её молчание: иногда безмятежное, порой задумчивое. Реже такое, как сейчас: тяжёлое, остро пахнущее грозой и серьезным разговором.

Мы почти дошли до хижины, когда вёльваона вдруг так резко остановилась, что я едва не налетела на неё. Не обернулась. А просто замерла, вонзив посох в землю.

— Сядь, — приказала целительница, указав на поваленное бревно у тропы.

Я села. Ноги гудели, передышке оказалась кстати. Хотя я предпочла бы на морально-волевых добраться до кровати, рухнуть в нее и спать до утра без сновидений. Вёльва осталась стоять, глядя куда-то поверх моей головы, туда, где за крышей старого дома, покрытого терном, темнел лес.

— Сегодня ты выстояла перед ним. Молодец, — начала знахарка разговор. — Не согнулась. Не испугалась. Смотрела прямо и с достоинством. Он это запомнит.

Вёльва бросила на меня острый изучающий взгляд.

— Это плохо? — осторожно уточнила я.

Целительница задумчиво оглядела. Поджала сухие губы. Глаза Агаты, тёмные, глубокие, как бездонные колодцы, смотрели строго, серьёзно, без привычной насмешки. В них читалось что-то такое, чего я раньше не видела. Тревога. Смутные переживания. Страх?

Последняя мысль так потрясал меня, что я забыла и про усталостьи про сон.

— Хейдвальд — не тот, кем кажется, — наконец произнесла вёльва, понизив голос. — Ты видела воина. Жёсткого, властного, сильного. Упрямого. Думаешь — опасен как зверь? Веришь, можно приручить хищника? Нет, — целительница покачала головой. — Зверь предсказуем. Хищник нападает, когда голоден, или ранен. А Хейдвальд…

Агата замолчала, подбирая слова.

— Хейдвальд — как мартовский лед. Сверху крепкий, ровный, гладкий. Можно даже пройти, не опасаясь. Но под слоем чуть подтаявшего снега — трещина. И она разрастается, пусть медленно, но ее подмывает вода. Под этой разъеденной толщью — пустота. Чёрная, как болотная вода. И ты не узнаешь, что лёд ненадежен, покуда не окажешься по горло в ледяной воде. У всего есть дно, Майя. И только у тени его нет.

Я поежилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Перед глазами встало мужское лицо, словно высеченное из темного камня. Справедливости ради, Хейдвальд красивый мужчина, несмотря на жёсткий взгляд, мощные челюсти, густые нахмуренные брови. Уверенна, чувственные красиво очерченные губы, что скрывались в бороде, притягивали взор не одной амбициозной девицы. Т

Я вздрогнула, вспомнив, как родственник конунга разглядывал меня. Не с любопытством, нет. Оценивающе, с затаенным гневом, едва сдерживая желание ударить или убить. Впрочем, скорее, сломать, поставить на колени, подчинить. Так смотрит покупатель на товар, который не может позволить себе купить. Или работорговец, у которого перекупили желанную добычу.

Стало страшно, я обхватила себя руками, задохнулась глотком воздуха, закашлялась. Вёльва дождалась, когда я приду в себя, и продолжила:

— Хейдвальд — не просто воин. Он как яд. Медленный, сильнодействующий. Тень улыбается, когда убивает. Клянётся в верности, когда предаёт. Самое страшное — Хейдвальд сам верит в собственные клятвы. Пока они ему выгодны. Он одержим собственными демонами. Никогда не вырвется из-под их контроля.

Я хотела спросить, какими демонами одержим брат конунга, но вёльва подняла ладонь, запрещая говорить.

— Ты думаешь, Хейдвальд хочет тебя обратно, потому что ты красивая? Потому что добыл тебя в бою? Или потому что ты княжна? Нет. Это мишура, под которой брат конунга прячет истину. Он хочет тебя, потому что ты — единственное, что Хейдвальд взял сам. Без помощи Бьорна. Без милости конунга. Без чужой славы. Ты — живое доказательство, что он не тень старшего брата. И пока ты у меня, он чувствует себя опустошённым. Обокраденным. Униженным.

Порыв ветра пронёсся между нами, взъерошил волосы, поднял подол платья, прошелся холодными пальцами по обнажившимся ногам. Я снова вздрогнула, еще крепче обхватила себя руками. Говорить не хотелось. Впрочем, желание слушать названную мать тоже пропало. Остро кольнуло сердце, в горле запершило, глаза обожгло огнем от невыплаканных слез. Я зажмурилась, запрокинула голову. Черные глаза Хейдвальда практически без зрачков требовательно смотрели на меня. Мужские губы дрогнули, брат конунга что-то сказал, нор я не расслышала.

Картина так явственно встала перед внутренним взором, что я испуганно вздрогнула и распахнула ресницы. И осторожно выдохнула, осознав, что никакого Хейдвальда передо мной нет.

Вёльва понимающе усмехнулась и продолжила рассказывать о человеке, который занимал мои мысли все больше и больше.