Глава 23

— Хейдвальд вырос в тени Бьорна, — продолжила вёльва, медленно присаживаясь рядом на бревно. Посох она воткнула в землю рядом с собой. — Они молочные братья, одна женщина вскормила обоих. Но Бьорн родился сыном конунга, а Хейдвальд — никем. Мальчиком с севера, сыном кормилицы. Без отца и достойного будущего.

Вёльва замолчала, нахмурилась, задумчиво посмотрела вдаль, словно решая, говорить мне всё, что знает, или утаить часть информации. Несколько секунд ожидания, и целительница нехотя произнесла:

— Поговаривали, что Хейдвальд — сын конунга Рагнара. Старый бородатый тролль слыл большим любителем женщин, — безо всякого уважения охарактеризовала бывшего конунга женщина. — Рагнеде, жене Рагнара, тяжко давались беременности. Троих братьев Бьорна скинула несчастная. Рагнару предлагали взять новую жену, чтобы обеспечить передачу власти, закрепить новые традиции. Но старый конунг, хоть и дурил головы девам вне дома да в походах, Рагнеду свою любил и берег. Может, потому и баловал на стороне каждый раз, когда Рагнешка тяжелой ходила.

Вёльва замолчала, тяжело опустилась на бревно рядом со мной, словно слова давили к земле. Ласково провела скрюченным пальцем по шероховатой коре бревна, улыбнулась каким-то своим мыслям и снова заговорила:

— Правда то или нет, никому не ведомо, разве что матери Тени. А она не скажет, померла давно. Да только Хейдвальд родился спустя полгода после старшего брата. А как Рагнеда занемогла, так и взяли Дайвику, мать Хейдвальда, в дом конунга выкармливать наследника. Так сын кормилицы и стал молочным братом нашему конунгу и названым сыном старому правителю.

Солнышко медленно, словно нехотя, уходило за горизонт. Казалось, светилу страсть как хотелось услышать конец истории, но строгая мать-природа велела не задерживаться, ступать домой. Меня малость отпустило, но я так и не разжала рук, по-прежнему обнимала себя за плечи. Отчего-то казалось, если отпущу, тут же затрясусь мелкой дрожью и рассыплюсь на кусочки.

— Бьорна хвалили. Бьорна любили. Бьорна готовили к власти, — продолжила вёльва размеренным чуть хрипловатым голосом. — Хейдвальд стоял рядом верным другом и соратником детских игр и сражений, проделок и наказаний. И наблюдал. Всегда рядом. Всегда второй.

Целительница покачала головой, вздохнула и заговорила другим тоном, резким, жестким.

Слухи — хуже яда, Майя. Они разъедают душу. Власть конунга пытались раскачать, как утлую лодчонку в бурю. Но Рагнар — не лодчонка. Рагнар — хорошо срубленный драккар.

Мне показалось, вёльва улыбается, я даже покосилась на знахарку и удивилась тому, как смягчилось её лицо. Глаза сияли, словно звёзды на небе. Хотела спросить, отчего названой матушке так радостно, но побоялась нарушить момент откровений, тихонько вздохнула и решила все вопросы оставить на потом.

— Не вышло у злобников ничего. Не вышло. Рагнар всех извёл мечом. Только и получилось, что посадить гнилое зерно в душу неокрепшую, заронить сомнения в сердце ребёнка. Знаешь, что делает с человеком червоточина в душе, дочка? Разъедает. Когда каждый день просыпаешься и видишь: тот, кто пил с тобой молоко одной матери, получает всё, а ты лишь отражение, тень его тени?

Я знала. Не из книг, из собственной жизни. Мне повезло, я единственный ребёнок в семье. Хотя даже не в этом дело. Характер у меня такой — быть первой во всём, что мне интересно: в профессии, в хобби, неважно. Мне не нужно никому и ничего доказывать кроме себя самой. В клинике я часто встречала таких коллег: вечно вторых, вечно обойдённых, вечно недовольных. Они улыбались на собраниях, а потом писали анонимные жалобы, распускали сплетни про коллег. И жаловались, всё время жаловались на несправедливость начальства и жизни в целом.

Но там, в моём мире, в опеределённый момент всё заканчивалось увольнением или чем похуже, алкоголизмом, например. А здесь… Здесь, похоже, всё только начинается. Интересно, нынешний конунг знает, что брат ему люто завидует? Я бы на его месте поостереглась поворачиваться к Хейдвальду спиной.

— Он… завидует брату? — вырвалось у меня.

— Завидует? Девочка, он дышит этой завистью. Живёт ею, лелеет её. Этот демон крепко укоренился в душе Хейдвальда. Тени не терпится доказать, что достоин не меньше, чем Бьорн. Способен на большее, чем Бьорн. Не второй. Не молочный. Не тень. Равный. Каждый шаг Хейдвальда, каждый удар мечом, каждая захваченная добыча — это не жадность. Это доказательство: «Видите? Я не хуже! Я лучше!».

— Бег по кругу, — пробормотала я, зябко поёжившись.

Солнце практически село, воздух как-то сразу остыл. А может, это слова вёльвы вызвали во мне дрожь. Отчего-то эта история казалась знакомой. В какой-то момент я даже посочувствовала Хейдвальду. Несчастный мальчик вырос в нездоровой среде. Это взрослые ему внушили, что он может занять место старшего брата. Вот и страдает теперь несчастный, выросший, но не повзрослевший ребёнок.

Целительница повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло предупреждение.

— Не жалей. Хейдвальд не терпит жалости. А ты, Майя, стала частью этой бесконечной гонки.

У меня пересохло во рту.

— Я? Почему? Он же меня почти не знает… Да и конунгу я не нужна, чтобы доказывать что-то… — удивилась вслух.

— Хейдвальду не нужно тебя знать, — резко перебила вёльва. — Ты для него не женщина. Не человек. Ты — вещь. Добыча, взятая в бою. Его право. Единственное, что он взял сам, своим мечом, без помощи Бьорна. Ценный трофей. Ни одна рабыня так не будоражила кровь Тени, не смущала настолько разум. Понимаешь? Ты — доказательство того, что он не тень. Что Хейдвальд удачливее, сильнее. А ну-ка целую княжну в бою добыл.

— Агата, я не понимаю… Мы ведь с Веселиной случайно вышли на ту поляну… — припомнила я слова служанки. — И без охраны были… Какой бой? Сильному мужчине легче легкого взять в плен юную девушку, если она не умеет драться и без оружия. Да и оружие, если не огнестрел, не поможет. Хейдвальд — он же как гора. Я против него песчинка. Какой бой? — растерянно забормотала я.

Вёльва хмыкнула, но не стала комментировать мои слова.

— Когда я забрала тебя, а Бьорн не заступился…

Целительница сделала паузу. Внезапно тишина и резко наступившая темнота упали на наши плечи, как тяжёлая меховая накидка. Стало душно и немного страшно. Но Агата провела ладонью над навершием посоха, и камень в нём засиял мягким светом, разогнал тьму и мой непонятный глубинный страх.

— …Хейдвальд не терял желанную рабыню. Хейдвальд потерял нечто большее. Он потерял себя. Снова. В который раз. И он этого не простит. Ни мне. Ни Бьорну. И уж точно не тебе.

Я почувствовала, как по спине прокатилась ледяная волна.

— Мне? — хрипло выпалила, крепче обнимая себя за плечи, откашлялась и переспросила: — Но я-то тут при чём? Я не просила, чтобы он меня похищал! Я не планировала быть ничьей добычей! И уж тем более не собиралась оказаться вот тут вместо…

Я резко осекла себя, прикусила язык. Ни к чему вёльве знать, из какого мира я свалилась на ее голову. Хотя… Я покосилась на целительницу. Отчего у меня такое чувство, что Агата знает обо мне больше, чем говорит?

— Это неважно, дитя, — целительница усмехнулась и покачала головой. — Для Хйдвальда — неважно. Ты ценная вещь, которую у него отняли. И пока ты существуешь отдельно от него, ты будешь напоминанием о его позоре. Позор, который он сам себе выдумал. О том, что брат его предал. О том, что старая ведьма оказалась сильнее. Каждый раз, когда он тебя увидит, в нём будет вспыхивать этот огонь. Не любовь. Не желание. Злоба. Ненависть. Жажда вернуть, покорить, присвоить, доказать брату и всем, что он не тень, но право имеет. Что он равный. Если он тебя вернёт — он победил. Если нет, он сломается. А сломанный Хейдвальд… опаснее целого.

Вёльва замолчала, прикрыла глаза, словно слушая кого-то или что-то неведомое и неслышимое мне.

Меня било крупной дрожью. Обдавало то жаром, то холодом. Только борьбы двух братьев мне и не хватало для полного счастья. Мелькнула какая-то мысль, обожгла хвостиком мой воспалённый разум, но я не успела ухватиться за кончик и понять её.

Видят боги, я не хотела становиться камнем преткновения для одержимого собственной значимостью мужчины. Я просто хочу отыскать способ вернуться домой, в своё время. К своему жениху.

Где-то в небесах громыхнуло, когда я вспомнила о Вячеславе. Рядом вздрогнула вёльва, распахнула глаза и пробормотала что-то на незнакомом языке. С ночного неба вдруг сорвалась и покатилась яркая звезда.

Я впилась в неё взглядом и торопливо стала загадывать желание. Звезда потухла, договорить я не успела. Расстроенно вздохнула и тут только заметила, что вёльва пристально меня разглядывает. Как в тот самый первый раз, когда я очнулась в её постели после глубокого забытья.