Глава 25

Ночь опустилась на деревню тяжёлым чёрным плащом. В хижине вёльвы пахло сушёной мятой, можжевельником и чем-то горьким, незнакомым. Огонь в очаге почти догорел, оставляя после жаркого пламени тлеющие уголья, которые изредка вспыхивали красным, будто подмигивали.

Мысли мои были далеко. Всё утро меня не покидало странное, тянущее беспокойство. Сидело внутри как заноза, которую не можешь нащупать, но которая ноет при каждом движении. После вчерашнего разговора о Хейдвальде я не могла перестать думать о нём. Не из страха — хотя страх тоже глубоко сидел во мне, чего уж лукавить. Из непонимания.

Я сидела на низкой скамье, обхватив колени руками. Вёльва молча перебирала травы, складывая их в аккуратные пучки, обвязывала веревочками. Её пальцы двигались с привычной точностью, но я чувствовала — она ждёт. Ждёт, когда я заговорю первой.

— Матушка, — наконец решилась я. — Я всё думаю о вчерашнем нашем разговоре. О том, что ты рассказывала. Про Хейдвальда. Про зависть. Про тень Бьорна.

Вёльва не подняла головы, но пальцы её замерли на мгновение.

— Думаешь — хорошо, — сказала она. — Что тревожит тебя, девочка, что не даёт покоя?

Я потёрла виски, пытаясь сформулировать то, что вертелось в голове бесформенным клубком.

— Я не понимаю, чего он хочет. По-настоящему. Вот ты говоришь: зависть. Говоришь, он хочет доказать, что не тень конунга. Но… доказать — как? Что он может сделать? Бьорн — конунг, Хейдвальд нет. Хейдвальд обычный викинг. Он родился в обычной семье, не в роду конунга. Он всего лишь молочный брат, даже некровный родственник. Какой бы Хейдвальд ни был умный и хитрый, он никогда не сядет на место Бьорна. Это же… — я замялась, подбирая слово на чужом языке, — …невозможно. Как бы ты ни завидовал орлу, если ты родился вороной — орлиные крылья не вырастут.

Вёльва подняла голову и посмотрела на меня. пристально, долго. С тем особенным выражением, которое я уже научилась узнавать: так она смотрела, когда я говорила что-то совершенно, безнадёжно неправильное.

— Ворона, — повторила она, усмехаясь. — Ты рассуждаешь как гардарикская княжна, дочка. У вас там кровь решает всё. Князь родил князя, сын князя сел на княжий престол отца. И так до конца времён. Верно?

Я кивнула. Именно так я и понимала устройство власти и в той, прошлой жизни, и в памяти княжны, которая досталась мне вместе с этим телом. Власть передаётся по крови. Точка. От отца к сыну, реже от отца к дочери.

— Так вот, — вёльва отложила коренья и развернулась ко мне всем телом. Огонь из очага бросал на лицо целительницы рваные тени, отчего морщины казались глубже, словно трещины в древней скале. — Забудь старое, девочка. Здесь не Гардарика. У нас всё устроено иначе.

Вёльва встала, подошла к очагу и подбросила пару сухих поленьев. Пламя вспыхнуло, осветив её лицо уродливыми тенями.

— Конунгом может стать любой, — сказала целительница, глядя в огонь. — Любой, кто сильнее. Умнее. Хитрее. Удачливее. Любой, за кем пойдут люди. Любой, кого боги решат поднять. Кто решится бросить вызов правящему конунгу. Кровь конунга — это хорошо. Но кровь — это не судьба. Судьба — это то, что ты сам вырежешь на рунной палочке своей жизни.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел.

— Хейдвальд знает это, — продолжала вёльва. — Он всегда знал. Он не сын ярла, не брат конунга по крови. Он молочный брат. Тень. Но тени бывают длинными. И иногда они закрывают свет.

Агата повернулась ко мне.

— Были конунги, которые начинали рабами. Бывали и такие, что приходили из чужих земель, не имея рода, поддержки, без имени, с одним топором. И если они побеждали, если их воины возвращались с добычей, если море было к ним добрым, а враги — мёртвыми, люди поднимали их на щит и кричали: «Вот наш конунг!» И кровь прежнего правителя не значила ничего.

Я медленно опустила руки на колени. Внутри что-то перестраивалось, как мозаика, в которой вдруг сдвинули ключевой камень.

— То есть Хейдвальд…

— …знает это с детства, — закончила за меня вёльва. — Каждый мальчик здесь знает. Каждый мальчик, который берёт в руки свой первый деревянный меч, думает: «А вдруг я?» И большинство забывают эту мечту, когда жизнь бьёт их по зубам. Но не Хейдвальд. Он не забыл.

Агата замолчала на мгновение, глядя в огонь. Пламя отражалось в тёмных глазах целительницы двумя маленькими звёздами.

— Хейдвальд не глупец, — продолжила она тише. — Он не станет бросать Бьорну открытый вызов. Не потому, что боится проиграть старшему брату. Нет. Хотя Бьорн сильнее телом, ловчее, умеет оценивать ходы противника. Хейдвальд знает слабости конунга, но все равно не станет бросать вызов.

— Почему? — нетерпеливо выдохнула я.

Вёльва покачала головой, улыбнулась моему нетерпению, но все-таки объяснила:

— Потому что Бьорн… — Агата помедлила, подбирая слово, — …Любим.

Я внимательно слушала, запоминая каждую фразу, почти не двигалась.

— Бьорн из тех людей, за которыми идут не из страха, а по зову сердца, из желания. Наш конунг смелый, открытый. Говорит прямо, что думает. Делит добычу щедро, по справедливости. Смеётся громко, глаз не прячет. Бьорн входит в зал, и люди поворачиваются к нему, как цветы к солнцу. Не потому, что конунг приказывает. Потому что рядом с ним… — она пожала плечами, — …теплее. Бьорн открытый, как ладонь. Смелый, не той смелостью, что от отчаяния, ради жеста или от глупости. Сила конунга от той силы, что от внутренней мощи растет. Бьорн может сказать: «Я не знаю», и люди не сочтут его слабым и глупым. Может признать ошибку, и его будут уважать еще больше. Это редкий дар.

— Как Один? — вырвалось у меня.

Вёльва посмотрела на меня с удивлением, потом медленно кивнула.

— Ты начинаешь понимать наших богов, доченька. Да. Как Один. Один — не самый сильный из богов. Тор сильнее. Но Один — мудрее. Он отдал глаз за знание. Он висел на Мировом Древе девять дней, пронзённый собственным копьём, чтобы обрести руны. Один не боится показать свои раны, свои жертвы. И за это боги и люди идут за ним, а не за Тором.

Вёльва подняла палец.

— Бьорн такой же. Он жертвует, и люди это видят. Он честен в своей силе, и в своей слабости тоже. Когда Бьорн сказал мне, что не заберёт тебя силой, он не струсил, Майя. Нет. Он сделал выбор между своим словом перед братом и безопасностью всех, кого любит, ценит, доверил ему свои жизни и семьи. Бьорн выбрал многих, а не одного. Это больно, но это выбор конунга. Выбор, как у Одина.

— А Хейдвальд? — тихо поинтересовалась я догадываясь, что услышу в ответ.

Агата подошла ближе, присела напротив меня на корточки, Наши глаза оказались на одном уровне.

— Локи тоже умён, — усмехнулась вёльва, но глаза её не смеялись. — Может даже умнее Одина в мелочах. Он видит слабости. Находит лазейки. Знает, кого подкупить, кого запугать, кому польстить. Локи может провернуть такое, от чего у самого Одина голова пойдёт кругом. Но вот беда…

Целительница постучала себя по груди, туда, где сердце.

— Люди его не любят. Боятся — да. Уважают за военную хитрость — да. Но не любят. Потому что Локи никогда не пожертвует собой. Он пожертвует другими, чтобы выкрутиться выжить, победить. Да, он также умен, как и хитёр. Но его хитрость — для себя, для собственной наживы. Его ум расчетливый, холодный, без сердечного тепла. Люди чувствуют это, Майя, сердцем. И звери чувствуют. И боги видят.

Агата наклонилась ко мне и заговорила совсем тихо, почти шёпотом:

— Хейдвальд надеется на свою хитрость. Думает: «Я умнее Бьорна. Я вижу больше. Я замечаю то, чего он не замечает. Рано или поздно его удача кончится, и тогда люди увидят, кто настоящий вожак». Но Хейдвальд не понимает одного…

Вёльва выдержала паузу. Я затаила дыхание. Огонь затрещал, выбросил длинную искру. Я вздрогнула, оглянулась на дверь. Агата погладила меня по плечу, успокаивая.

— Удача — это не случайность, Майя. Удача — это когда боги смотрят на тебя и видят то, что им нравится. Смелость. Щедрость. Открытое сердце. Готовность отдавать, а не только брать. Бьорн удачлив не потому, что ему повезло родиться сыном конунга. Сын Рагнара удачлив потому, что достоин удачи. Боги любят его, как любят того, кто похож на них. А Хейдвальд… — вёльва покачала головой, — Хейдвальд завидует даже этому. Завидует тому, что боги выбрали не его. И чем больше он завидует, тем дальше от него удача. Тем холоднее его ум. Тем глуше сердце. Замкнутый круг, из которого он не хочет выходить.

— Не может? — уточнила я.

— Не хочет, — жёстко поправила Агата. — Изменить свою судьбу любой может. Но для этого нужно заглянуть в темные закоулки своей души и признать: «Я завидую. Я озлоблен. Я причиняю боль не потому, что мир ко мне несправедлив, а потому, что я выбираю злобу, а не труд над собой». Ты думаешь, Хейдвальд способен на честность с самим собой? Способен это сказать? Хейдвальд, который двадцать лет убеждал себя, что «мир ему должен»?

Я молчала. В голове вертелось: а ведь я знавала таких. В клинике, в жизни, везде. Людей, по-настоящему талантливых, но вместо того, чтобы строить своё — эти люди всю жизнь считали, сколько досталось другим. И медленно сгорали в этом подсчёте, как в кислоте, не замечая, как много жизнь отмерила им самим.

— Происхождение его ничего не значит, — подытожила вёльва, возвращаясь к своим корням. — Он мог бы стать конунгом. У него есть ум, есть сила, есть воля. Но ему не хватает главного: он не умеет вести за собой сердцем. Только страхом. Только хитростью. Только долгом. А люди… — она вздохнула, — люди пойдут за страхом только до первого поражения. До первой неудачи. До первого шторма, когда нужно верить не в хитрость вожака, а в то, что он не бросит тебя в беде.

— И Бьорн не бросит, — сказала я. Не спросила. Сказала.

— Бьорн умрёт последним на тонущем корабле, — кивнула вёльва. — И все это знают. Поэтому за ним идут. Поэтому он конунг. Не по крови. По сути.

Она бросила последний корень в мешочек и завязала его.

— А Хейдвальд прыгнет первым. И скажет, что так было нужно. И найдёт десять причин, почему он прав. И будет верить в каждую из них. Вот в чём его беда, Майя. Он не лжёт другим. Он лжёт один раз — себе и потом говорит сущую правду. И эта правда — страшнее любого проклятия, которое я могла бы на него наложить.

Тишина. Только треск огня и далёкий шум моря.

Я сидела, обхватив колени, и смотрела в пламя. Мне было холодно не снаружи, внутри. Холодно от понимания, что человек, который считает меня своей собственностью, не просто жестокий воин. Он раненый, глубоко, необратимо, и его рана не та, что на боку. Та заживёт. А эта — нет.

И раненые, которые не хотят лечиться, опаснее здоровых.

Это я знала как врач.