Глава 26

Я долго молчала, размышляя над словами Агаты. Вёльва вернулась к травам, оставив меня в тишине. Мысли то метались испуганными птицами, то текли густой лавой, обжигая разум, выжигая страх. Я поднялась, подошла к очагу, протянула заледеневшие ладони к огню. Угли чуть вспыхнули, отдавая тепло, я поежилась, тряхнула волосами, прогоняя туман из головы, и повернулась к вёльве.

— Матушка, — окликнула Агату, разрывая затянувшуюся тишину. — А если… если бы кто-то показал ему это? Сказал бы Хейдвальду прямо: «Ты завидуешь. Ты ломаешь себя изнутри. Остановись». Это бы помогло?

Вёльва посмотрела на меня, и в первый раз за весь вечер в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Не ко мне. К Хейдвальду.

— Говорили, — тихо ответила Агата — Я говорила. Руны рассказывали. Кормилица объясняла, матушка Хейдвальда, пока жива была. Даже Бьорн… Бьорн однажды позвал его на разговор и попытался достучаться до души.

— И что сказал? — заинтересовалась я.

— Бьорн не погодам мудр. Сказал брату своему: «Брат, не нужно мне, чтобы был ты как я. Мне нужно, чтобы ты был собой». И знаешь, что сделал Хейдвальд?

— И что сделал Хейдвальд? — с любопытством уточнила я, размышляя, откуда вёльва знает такие подробности. Впрочем. Я давно перестала удивляться, просто приняла как факт: Агата знает все и обо всех.

— Хейдвальд улыбнулся, обнял его, сказал: «Ты прав, брат». А через неделю подговорил двух воинов из дружины Бьорна перейти к нему. За серебро.

— Туда им и дорога, вырвалось у меня. — Если воинов так легко переманить, значит, в любой момент могут предать, — пояснила свою мысль.

Агата улыбнулась, пожала плечами.

— Верно говоришь, молодая вёльва. Вот тебе и ответ на твой вопрос. Слова для Хейдвальда что вода вокруг камня, текут мимо, обтекая препятствия. Хейдвальд слышит только то, что хочет слышать. Верит в то, что укладывается в узор его жизни. А хочет он слышать одно: «Ты лучше Бьорна. Ты достоин большего. Мир тебя обокрал. Возьми свое».

Я закрыла глаза. Перед глазами всплыло лицо Хейдвальда жёсткое, непроницаемое, с тёмными холодными глазами. И теперь я видела в этом лице не просто угрозу. Я видела трагедию. Человек, который мог бы стать великим, но выбрал иной путь. Путь сломанного воина. Не потому, что не мог иначе. Потому что иначе больнее, честнее, труднее.

Признать, что ты всю жизнь шёл не туда — больнее любой раны, любой правды.

— Так что не лечи его, доченька, — молвила вёльва совсем тихо, почти нежно. — Это не твоя рана. Не твоя боль. Не твой путь. И не твоя ответственность. Береги себя.

Агата встала, подошла к окну, отодвинула занавеску. Молодая луна заглянула в окно, робко разгоняя темноту. Дом вёльвы стоял в самом сердце священной рощи, на небольшом пригорке. Из окон нашего жилища можно было разглядеть большой дом конунга, теплые огоньки, мерцающие в узких проемах.

Я любила наблюдать, как ночь опускается на поселение, окутывая звездной темнотой и тишиной. Узнавала каждый огонек в окошках. В той части, что принадлежала Хейдвальду, свет в одном из окон всегда горел допоздна. Интересно, о чем размышляет каждую ночь младший брат конунга?

Слушая рассказ Агаты о братьях, я невольно представляла себе неведомого конунга Бьорна. И потихоньку образ лютого равнодушного жестокого викинга обретал другие черты. Воина мудрого и справедливого, который умеет принимать сложные решения не в угоду себе или своей власти, своим желаниям. На его плечах ответственность за свой край, за своих людей.

— Хейдвальд не любит тебя, Майя.

— Причем тут любовь? — встрепенулась я, возвращаясь в реальность из собственных мыслей. — Мне не нужен Хейдвальд. Мне никто не нужен, — буркнула я.

Вёльва усмехнулась и закончила мысль.

— Хейдвальд не хочет тебя, как женщину. Он хочет вернуть то, что у него отняли. И пока ты здесь, у меня, ты живое напоминание о том, что он проиграл. Хейдвальд будет ждать. Будет смотреть. Будет думать. И однажды он найдёт способ вернуть тебя себе.

Я молчала, в груди оседала пустота, свивалась холодной змеей.

— А если… если Бьорн умрёт? — тихо спросила я. — В бою? Или…

Вёльва резко обернулась.

— Тогда Хейдвальд станет конунгом. Никто не осмелится бросить ему вызов. Потому что он будет как паук, свил свою паутину и выжидает. Знает, кому что шепнуть. Кому пообещать. Кому напомнить старую обиду, а кому припомнить долг. Хейдвальд давно готовит почву. Все подмечает, опутывает, присматривает, вникает, плетет свою паутину. Люди и не заметят, как это случится. Если Бьорна не станет, однажды жители Хёрга проснутся и узнают, что Хейдвальд стал новым конунгом.

Агата подошла ко мне, положила руку на плечо, помолчала.

— Потому держись от него подальше. Не лечи его людей без моего слова. Не принимай подарков. Не улыбайся ему. Не давай ему повода думать, что ты благоволишь ему и желаешь принадлежать. Потому что если Хейдвальд решит, что ты можешь стать частью его плана, помочь занять место Бьорна, тебя ничто не спасет. Ты станешь этой частью. И тогда уже не я, ни боги не вытащат тебя.

Я медленно кивнула. Слова вёльвы оседали в душу тяжелыми камнями.

— А если… если Хейдвальд всё-таки станет конунгом? — прошептала я.

Целительница долго молчала, стоя со мной плечом к плечу, глядя в темноту ночи.

— Тогда, — выдохнула, наконец, Агата. — Мы все будем жить в его тени. И тень эта будет длинной. И холодной.

Вёльва отошла к очагу, подбросила ещё одно полено. Пламя вспыхнуло, осветило задумчивое лицо. Агата что-то шепнула огню, и пламя взметнулось, потянулось к целительнице. Я даже испугалась, что Агата обожжется. Но нет, жар ласковым котенком прильнул к ладоням женщины и опал с тихим вздохом.

Вёльва повернулась ко мне, глаза её сияли призрачным светом, да и сама целительница показалась мне какой-то неземной что ли, нездешней.

— Но пока Бьорн жив — есть свет. И пока ты со мной — ты в безопасности. Помни это.

За стенами хижины глубоко вздохнуло море, заволновалось, зашептало что-то своё, древнее. Стихию не волновали людские беды. А в моей голове, как заевшая пластинка, крутилась одна мысль:

Хейдвальд не монстр. Он куда хуже. Хейдвальд человек, который сознательно решил стать монстром. И это самое страшное, потому что настоящее чудовище можно убить. Но можно ли одолеть человека, который сам себя превращает в чудище, уничтожает в себе все человеческое?

Я не закончила мысль. Не смогла. Или не захотела.

Вёльва поднялась, забрала мешочки с кореньями и ушла в свой угол, задёрнув полог.

Я осталась одна у огня. И впервые за всё время в этом мире мне стало страшно не за себя. А за того, кого я даже не знала по-настоящему.

«Перестань, — одёрнула я себя. — Ты слышала вёльву. Это не твоя рана. Не твой путь».

Но руки хирурга, пусть и пластического, они такие. Всегда тянутся к ранам. Даже к тем, которые нельзя зашить.