Глава 27

Прошло две недели с того разговора о Хейдвальде. Мы с Агатой больше ни разу не встречали брата конунга. Я бы даже поверила, что старая колдунья ошиблась насчёт младшего родственника правителя, если бы не постоянное ощущение чужих глаз.

Куда бы я ни шла, чтобы не делала, ощущение чужого взгляда преследовало меня везде.

Местные женщины при виде меня в какой-то момент стали шептаться и хитро улыбаться. А потом до меня дошли слухи, что Хейдвальд тайком наблюдает за мной. Когда сам, когда через верных слуг. И эта слежка породила сплетни, ядовитые и липкие, как смола. «Спакуна [13] молодая околдовала брата конунга», — шептали за моей спиной. Сначала шутливо, потому с легким страхом.

Слухи росли. Как снежный ком, и вот уже женщины заговорили по-другому: «Хейдвальд перестал пить, есть, про дружину личную позабыл. Не заботиться о своих воинах. Все дела свои забросил, обязанности. Хускарл верный день и ночь таскается к Хейдвальду с доносами от псов своих. Следят за спакуной молодой, чисто волки за добычей. А сам конунгов брат, говорят, так и чахнет, как цветок без воды, а всё из-за неё, из-за вёльвы молодой, названной дочери Агаты».

Все из-за меня.

От этих слухов, неприятных взглядов внутри всё сжималось. Я ведь ничего не делала. Ходила путями окольными, к людям Хейдвальда не приближалась. Не заходила на его территорию. Я даже не смотрела на него! Да и как смогла бы, когда не встречала Хейдвальда с того разговора в доме Хельги?

Но разве это имело значение? В мире, где вёльвы говорили с мёртвыми, а руны предсказывали судьбу, люди легко верили в колдовство. Особенно когда речь шла о чужачке с непонятным выговором и странными привычками.

Старуха Агата, моя названная матушка, лишь смеялась на эти досужие домыслы. Но когда сплетни стали совсем уж злыми, грязными, пообещала превратить в сорок каждого, кто будет повторять их при ней и без нее. Все в деревне знали, что вёльве вести приносят и новости все духи и ветра и воды с огнем шепчут, у кого и что произошло. На какое-то время люди поутихли. Хотя по-прежнему сторонились меня, но помощь принимали. И даже старались задобрит подарками.

Подарки я не принимала, велела относить к хёргу [14], дарить богам. Как ни странно, меня слушались и дары относили на открытый алтарь. Хотелось ы верить, что просили за здоровье родных, а не избавить от спакуны.

Но с того момента, как Агата пригрозила превратить болтунов в сорок, люди перестали болтать, побаиваясь вёльву. Что творилось за закрытыми дверями, нам было неведомо. И эта неизвестность пугала больше, чем любые открытые угрозы.

Но я успокоилась, продолжала учиться у вёльвы, делилась с ней своими знаниями, которые подходили у нынешним моим условиям. Так мы и жили. И постепенно я почти позабыла и про странного Хейдвальда, и про конунга Бьорна, и про глупые досужие сплетни.

***

Солнце ещё нежилось за горизонтом, когда я проснулась. Потягиваясь и зевая выскользнула из-под мехового покрывала и подошла к очагу. Предрассветные сумерки холодили мир, ночные тени уползали в свои норы. Первые лучи солнца едва-едва осветили край неба, и теперь старательно пробивался в небольшое окошко, разгоняя полумрак.

Огонь весело трещал в очаге. Агата научила меня договариваться с пламенем, благодарить за помощь. Теперь мои блюда не подгорали, всегда получались. Я с улыбкой готовила нам с матушкой обед. С вечера замочила половину миски рубленой пшеницы. К утру зёрна набухли, теперь ждали своего часа, чтобы превратиться в сытную кашу.

Я ссыпала набухшую пшеницу в чан, добавила неполную кружку ячменя. За время пребывания в этом мире я уже приноровилась к местным мерам и ловко отмеряла столько, сколько хватило бы нам с матушкой на три дня.

Залила зерно холодной колодезной водой, от которой ломило пальцы, я отправила котёл в самое сердце очага, прямо на горящие угли. Они тлели алым, живым светом, жар от них поднимался волнами, опаляя лицо. Теперь самое важное: постоянно помешивать кашу деревянной ложкой с обугленным краем, подловить тот самый момент, когда варево начнёт густеть, и добавить ещё воды. Слишком рано, и местный аналог кутьи станет водянистой, безвкусной. Слишком поздно, и все пригорит. Можно будет выбросить собакам.

Я старательно мешала, не отвлекаясь на мысли, чтобы не упустить момент. Косилась на стол, где стояли миски с ингредиентами.

Когда каша будет почти готова, в котёл к зернам пойдут мёд, измельчённые орехи и фрукты. Сегодня у меня каша с яблоками и грушами, что дожидались своей участи, лежа в плоской плетёной корзинке. Яблоки, мелкие, кисловатые, но ароматные, я покрошила крупными кубиками. Груши — переспелые, с тёмными пятнами, удивительно сладкие — порезала дольками.

Я не отрывала глаз от булькающей пузырями массы. Чуть ослабишь внимание, и каша пригорит. Я улыбалась, помешивая варево деревянной ложкой, вдыхая аромат варёных зёрен и сладкого дыма. Этот запах уже стал родным. Запах дома. Как быстро человек привыкает к новым обстоятельствам, приспосабливается. Хотя вряд ли я смирилась бы с участью рабыни. Если бы вёльва не забрала меня к себе, объявив даром богов, кто знает, где бы я сейчас была? «Или с кем», — шепнул противный голосок в голове.

Я отмахнулась от досадной мысли: в это утро ничто не могло испортить мне настроение. Вчера мы с Агатой отвоевали у смерти младенчика. Трое суток ночевали у его кроватки, боролись за жизнь. И наши старания увенчались успехом. Потому сегодня и утро краше, и еда слаще в сто крат.

Наконец-то каша загустела, начала пыхтеть и плеваться горячими брызгами. Я плеснула горячей воды из глиняного кувшина, подготовленной заранее, подождала, считая удары сердца. Когда бульканье стало медленным, сонным, ленивым, высыпала в котёл нарезанные дольки фруктов, влила щедрую ложку тёмного, тягучего мёда, присыпала горстью толчёных лесных орехов.

Несколько минут и наш обед готов. Густая, разваристая, золотистая от мёда, ароматной каша радовала глаз и сердце, вызывала аппетит. Рот невольно наполнился слюной. Я радовалась, как ребенок. Впервые фрукты в каше остались сочными, не превратились в пюре, остались мягкими и целенькими. Еде одна маленькая победа. Маленькая радость в этом странном мире.

Осталось самое сложное: снять с огня, перенести на стол. Затем дождаться Агату, которая еще до рассвета ушла в лес за какой-то особенной травкой, и можно завтракать.

Я собралась с силами, натянула плотные меховые рукавицы, подошла к котлу и замерла, приноравливаясь. До сих пор не могла побороть свой страх перед открытым огнём в очаге. Он вызывал у меня дрожь в кистях и холодный пот на спине. Иррациональный страх. Я знала, что огонь не причинит мне вреда, заветное слово сказано. И все-таки каждый раз уговаривала себя не бояться.

Пламя танцевало, облизывало чёрные стенки котла, тянулось ко мне оранжевыми языками. В трескотне огня мне чудилась насмешка. Я нервно улыбнулась: не объяснять же стихии, что с детства боюсь ожогов. С тех самых пор, как из ребячьего любопытства сунула руку в костёр. Шрамы давно сошли, но память осталась. Крепко засела внутри болью, запахом горелой человеческой кожи, бабушкиным криком.

Я сделала глубокий вдох, обхватила горячую ручку котелка рукой в меховой рукавице…

— Подожди, помогу, — раздался за моей спиной незнакомый мужской голос. Низкий, бархатный, уверенный в своем праве приказывать.

Сердце подпрыгнуло к горлу. Я не слышала ни шагов, ни скрипа двери, ни шороха одежды. Он появился из ниоткуда, как призрак. Как тень.

[13] Спакуна и вала — альтернативные названия вёльвы, использовавшиеся в разных регионах Северной Европы. Вёльва (др.-сканд. Völva), также известна как Вала (Vala) или Спакуна (Spákona) — провидица в скандинавской мифологии.

Вёльва, Вала или Спакуна — это одно из древнейших скандинавских божеств. Она была богиней магии, коварства, любви и смерти. Вёльва считалась одной из наиболее могущественных богинь в скандинавской мифологии, ее имя означает «носительница чародейства». Вала и Спакуна — альтернативные имена богини магии, использовавшиеся в разных регионах Северной Европы.

Образ вёльвы неразрывно связан с деревянным посохом, веретеном и ткачеством. Это распространенный мотив в мировом мифотворчестве. Так, например, в скандинавской мифологии вещие богини норны являлись ткачихами судьбы. Вёльвы-женщины занимали особое положение в древнескандинавском обществе. Примечательно, что даже владыка Асгарда Один обращался к прорицательнице за советами.

[14] хёрг — в северном язычестве тип религиозной постройки или алтаря, предположительно представлявшего собой груду камней, открытая конструкция, не предполагающая крыши. Слово «хёрг» встречается в топонимах по всей Северной Европе, как правило, связанных со скандинавскими божествами. Может переводиться как храм, святилище, место для подношений, алтарь или место поклонения.

Рудольф Зимек считает, что изначально скандинавское hörgr означало святое место. Староанглийский вариант этого слова — hearg — применялся в значениях «священная роща», «кумир» (идол) и «храм».

В северном язычестве тип религиозной постройки или алтаря, предположительно представлявшего собой груду камней, открытая конструкция, не предполагающая крыши. Слово «хёрг» встречается в топонимах по всей Северной Европе, как правило, связанных со скандинавскими божествами. В отличие от хофа (храма), хёрг — открытая конструкция, планировка которой не предполагает крыши.