Глава 28

Большая сильная рука перехватила ручку котелка, слегка задев мою руку ладонью. Его кожа была тёплой, сухой, мозолистой — рука воина, рука того, кто привык держать меч. По телу пробежали мурашки, волоски на руках встали дыбом, и стало горячо — не от очага, от чего-то другого. Чего-то неправильного.

Я, не поднимая глаз, поспешила отодвинуться от незваного гостя. Один шаг, другой. Спиной к стене. Подальше от него, подальше от огня. Внутренний голос кричал, что лучше держаться от этого человека на расстоянии. Слишком уж уверенно он себя вёл. По-хозяйски. Так, словно имел право входить сюда без стука, без разрешения, без приглашения.

Неужели Хейвальд кого-то подослал? Мысль обожгла, как искра от костра.

— Так вот ты какая, молодая вёльва, — протянул мужчина.

В его голосе не было ни страха, ни почтения, которые обычно слышались в голосах тех, кто приходил к Агате. Только навязчивое, почти детское любопытство. И ещё что-то хищное, притаившееся под маской дружелюбия.

— Хотел на тебя посмотреть, — в голосе мужчины послышалась усмешка.

Я разозлилась, вскинула голову, чтобы съязвить. Но так и застыла, захлебнулась глотком воздуха, словно кто-то схватил меня за горло невидимой рукой.

Мужчина оказался высоким. Выше меня на две головы, широкоплечим, но не грузным, как дружинники, которых я видела на улицах. Те были мощные как медведи, тяжёлые, неповоротливые. Этот же был другим. Ловким. Гибким. Опасным как волк. Или как меч, скрытый в ножнах.

Светлые волосы, цвета спелой пшеницы на солнце, собраны в длинную косицу на затылке, перетянуты тёмным кожаным ремешком с серебряной бляшкой. На висках короткие выбритые полоски, загорелая кожа. Аккуратная, тщательно подстриженная русая борода придавала лицу мужчины суровый, почти свирепый вид. Высокие скулы, прямой нос с небольшой горбинкой, судя по всему сломанный в какой-то драке. Красиво очерченные жёсткие губы, чуть изогнутые в полуулыбке.

Но глаза…

Глаза мужчины ярко-синие, как васильки у бабушки на клумбе, как небо в июльский полдень, как вода в горном озере. Никогда за всю свою жизнь в обоих мирах не встречала таких пронзительных синих глаз. Думала, такие бывают только в любовных романах о драконах, которые читала моя помощница.

И эти невозможно лазоревые глаза горели восхищением. Не пошлым, не грубым, не тем масляным взглядом, от которого хочется принять душ. Искренним, почти детским восторгом. Как у мальчишки, что впервые увидел неведомую зверушку.

«Зверушку… — фыркнула про себя. — Придет же в голову такое сравнение!»

Но этот взгляд… Он будоражил, вызывал в душе странные ощущения и в тоже время пугал до холодной дрожи. Все эти мысли пронеслись за долю секунды.

— А чего на меня смотреть? — отрезала я, переведя взгляд на котел. Голос мой прозвучал резче, чем мне хотелось, но я не собиралась извиняться. — На мне узоров нет, и цветы не растут.

— Ты сама как диковинный цветок, — произнес мужчина тихо. В его голосе прозвучала такая уверенность, такая непоколебимая убеждённость, что я против воли снова посмотрела на него. — Тот, что растёт в одиночку на скале. Красивый и колючий. Но такой желанный…

Последнее слово незнакомец произнёс почти шёпотом, и оно повисло в воздухе тяжёлым камнем.

Боги! Лучше бы я этого не делала. Лучше бы смотрела в пол, в стену, в огонь, куда угодно, только не на него.

Его взгляд стал практически осязаемым. Я чувствовала его как прикосновение. Мужчина смотрел на меня так, будто снимал одежду. Слой за слоем, нитка за ниткой, словно старался запомнить каждую чёрточку, каждый шрам, каждую родинку, каждую ресничку, упавшую на щеку. Так смотрит не мужчина, оценивая желанную женщину. Так смотрит охотник, изучая будущую добычу.

Спина моя покрылась мурашка, в животе всё сжалось в тугой холодный узел. Захотелось убежать. Спрятаться. Исчезнуть. Но бежать некуда. Незнакомец стоял между мной и дверью.

— Теперь я понимаю Хейдвальда, — выдохнул мужчина, и его синие глаза разгорелись ещё ярче, превратились в два сияющих оконца в полумраке полуземлянки.

Имя подействовало как ушат ледяной воды, ударило кулаком под дых. Воздух вышибло из лёгких, я судорожно сглотнула, пытаясь восстановить дыхание.

Хейдвальд. Значит, я была права. Этого… прислал младший брат конунга.

— Не понимаю тебя, — тем временем продолжил незваный гость, склонив голову набок, как любопытная птица. — Хейдвальд — брат конунга. Стать его наложницей — большой почёт и уважение. Много золота, мало работы, личные служанки. Да и жила бы в большом доме. Спала на мехах, одевалась как знатная дева. Тяжелые котлы сама бы не носила.

Слово «наложница» ударило хлеще, чем имя Хейдвальда. Обожгло горячо, как пощёчина. Душу словно окатили кипятком, изваляли в грязи. От унижения запылали щеки. Оно повисло в воздухе, отравляя его ядом.

Наложница. Не жена. Не возлюбленная. Даже не любовница. Наложница — вещь, игрушка, тело для удовольствия. То, что можно купить за золото и выбросить, когда надоест. Покалечить, или подарить.

«Так вот зачем его прислал Хейдвальд!» — мысль обдала жаром не хуже кнута, которым мне хлестали. Этот… гад пришел уговорить меня стать его… вещью. Раз уж не получилось сделать рабыней, решил попробовать купить за сладкую жизнь и золото. Потому что для таких, как Хейдвальд, всё и все имели свою цену.

— Я не продаюсь, — выплюнула презрительно, слова вылетели, как острые стрелы.

Я отвернулась, с остервенением принялась помешивать кашу в котле. Бессмысленно и беспощадно. Кутья готова, мне нужно занять руки, чтобы они не дрожали. Я и не заметила, когда мужчина успел поставить тяжелый казан на стол.

— Если у тебя нет дела к вёльве, ступай отсюда, — процедила я раздраженно.

— Что, даже не накормишь?

Мужчина усмехнулся, но усмешка не достигла глаз. Синие зеркала его души оставались серьёзными, изучающими, цепкими. Глаза хищника, который не спускает взгляда с добычи. «Такие глазищи и такому мерзавцу достались. Правду Агата говорит: боги те еще шутники!» — хмуро подумала про себя.

Бабушка всегда учила: отказывать в еде — грех. Она всех, кто переступал порог нашего дома, сажала за стол. Нищих, соседей, даже тех, кто приходил с плохими новостями. Как в русских сказках: сначала напоит, накормит, спать уложит, а потом уже расспрашивает, зачем пришли.

Не говоря ни слова, я схватила миску, щедро зачерпнула снеди и плюхнула в деревянную чашку добрую порцию густой горячей каши, сладко пахнущей мёдом и яблоками. Спросила как можно более безразлично, не глядя на него:

— С молоком?

— Что? — не понял гость, в голосе мужчины мелькнуло удивление.

— Кашу с молоком будешь? Или так?

Незнакомец моргнул. Потом губы его дрогнули и раздвинулись в широкую улыбку. Светлую, мальчишескую, обезоруживающую. Мелкие морщинки собрались в уголках глаз, и на мгновение мужчина показался моложе, проще, человечнее.

— Давай так, — сказал гость.

Мужчина протянул руку, чтобы взять чашку, и его пальцы снова попытались коснуться моей руки. Намеренно. Сознательно. Словно пробуя, как далеко я позволю ему зайти.

Я ловко увернулась, отступила на шаг. Каша в чашке опасно накренилась, едва не вывалившись на пол. Мужчина успел подхватить её, но его улыбка чуть померкла.

— Не трогай меня, — произнесла я тихо и отчетливо, но так, чтобы он услышал каждое слово. — Уходи и не возвращайся. Я не для тебя и не для Хейдвальда. Запомните это. Оба.

Он не обиделся. На его лице мелькнуло что-то вроде восхищения. Такого же детского, искреннего восхищения, что я видела в начале. Словно моё сопротивление только подогрело мужской интерес.

Мужчина попробовал кашу. Не торопясь, смакуя. Одобрительно покачал головой. Потом поставил чашку на грубый деревянный стол и посмотрел на меня. Долго. Пристально.

— Я буду приходить тогда, когда пожелаю, — проговорил незнакомец просто, буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. — Ты не можешь запретить мне это.

Я рассердилась, хотела бросить что-то резкое, злое, колючее, но слова застряли в горле. Потому что в проёме двери появилась вёльва.

Агата стояла, опираясь на свой посох из темного старого дуба. Её чуть согбенная фигура заслоняла серый утренний свет. Тень от фигуры тянулась по всему полу, огромная, тёмная, угрожающая. Словно живая. Таких теней на рассвете не бывает, разве что в полдень. Раза в два больше, чем должна была быть от небольшой старой женщины. Лицо целительницы, непроницаемое, каменное, казалось маской чего-то древнего и безжалостного.

Но глаза…

Глаза вёльвы, обычно полные мудрости и спокойствия, горели яростью. Тихой, спокойной, всепоглощающей, как пламя, что пожирает сухой лес. Агата смотрела не на гостя. Она смотрела на меня. На мою сжавшуюся у стены фигуру, на брошенную возле очага ложку, на недоеденную кашу в миске гостя. И в этом взгляде я видела не злость на меня, но гнев и страх.

Страх за меня.

О этого глубоко спрятанного страха вдруг стало холодно. Я обхватила себя руками, стараясь унять дрожь, прокатившуюся по телу. Потому что Агата, та Агата, которую я успела узнать, не боялась ничего. Ни смерти, ни конунга, ни самих богов. А сейчас в её глазах плескался страх — настоящий, древний, материнский.

Гость медленно поднялся со скамьи. Мужчина не вздрогнул, не побледнел, не отступил. Вместо этого он повернулся к вёльве и кивнул ей. Не как проситель, пришедший за помощью. Как равный, признающий силу. Как волк, встретивший другого волка.

От этого простого кивка стало еще страшнее, У меня подкосились ноги, едва не упала, удержалась в последний момент, ухватившись ладонью за край стола.

Кто он?